Глава седьмая «НЕ ЗАВИДУЕМ НИКОМУ НА СВЕТЕ»

Глава седьмая

«НЕ ЗАВИДУЕМ НИКОМУ НА СВЕТЕ»

Война закончилась, но решающие битвы были еще впереди. Нужно было восстанавливать страну из руин и пепла. На пленуме ЦК ТПК в августе 1953 года Ким Ир Сен изложил свое видение создания новой экономики Севера. Он поставил задачу провести социалистическую индустриализацию. Вождь потребовал в кратчайшие сроки восстановить Хванхэсский (имени Ким Чака) металлургический завод, Сончжинский и Кансонский сталелитейные заводы, Хыйчхонский, Раквонский и Пукчжонский машиностроительные заводы, чтобы дать народу сталь, железные трубы и машины. В сельском хозяйстве планировалось провести кооперирование. Все это предполагалось делать с опорой на собственные силы. «Некоторые работники трубят о нехватке материалов, но в то же время нисколько не задумываются над тем, как мобилизовать и использовать внутренние ресурсы для преодоления этой нехватки, — отчитывал он партхозактив. — Видимо, такие люди ждут, когда лес, железо и другие материалы и сырье явятся к ним в канцелярию и попросят эффективно использовать их».

Пленум принял план трехлетнего послевоенного развития и восстановления народной экономики. Ким Ир Сен вновь воспользовался проверенными сталинскими рецептами. Как и советский лидер в конце 1920-х — начале 1930-х годов, он решил бросить основные силы на создание базы самостоятельного развития — предприятий тяжелой промышленности, с упором на ВПК. То, что КНДР по размерам и природным условиям несопоставима с СССР, его ничуть не смущало. Он уже привык мыслить масштабно.

Север переживал мощный общественный подъем, основанный на массовом энтузиазме и традиционной трудовой этике корейцев. Терминология военных лет была перенесена на экономическое строительство. Приехав на Пхеньянскую текстильную фабрику, Ким внушал ткачихам, что строительство фабрики тоже бой и его нужно осуществить так же, как били врага во время войны. Металлургический завод в Хванхэ он назвал «высотой 1211» в деле экономического строительства. Именно тогда в КНДР появилась традиция проведения «трудовых вахт» и «скоростных боев», в ходе которых люди работали по пять-шесть часов дополнительно к основному времени. Предполагалось, что даже из ограниченных возможностей промышленного оборудования при помощи массового энтузиазма можно получить больше продукции. Звучали призывы «отвергнуть пассивность, консерватизм и техническую мистику в строительстве».

Немалую роль сыграла помощь СССР и Китая. Сразу после августовского пленума Ким Ир Сен съездил в Москву. Его принимали Георгий Маленков и Никита Хрущев, соперничавшие друг с другом за пост лидера государства и наперебой учившие корейского лидера, что делать. Предложения Маленкова, носившегося с идеей развития сельского хозяйства и легкой промышленности, сразу ему не понравились. Хрущев был явно хитрее и перспективнее. Ким внимательно выслушал обоих, поблагодарил товарищей из КПСС за ценные советы, получил кредит в огромную по тем временам сумму — 1 миллиард рублей сроком на два года и отбыл в Пхеньян. Помимо денег СССР оказывал народной Корее помощь в восстановлении Супхунской ГЭС на Амноке, металлургических заводов в Чхончжине и Нампхо, поставлял потребительские товары и продукты питания. Китайцы, в свою очередь, строили школы, дороги и мосты, восстанавливая Корею «со своим рисом и цементом».

За три года КНДР показала поразительные успехи. Промышленное производство выросло в 1,5 раза по сравнению с довоенными показателями. Было восстановлено более 240 крупных предприятий и построено более 80 новых. Трехлетний план был выполнен за 2 года и 8 месяцев.

В сельском хозяйстве при создании кооперативов, однако, возникли проблемы, сравнимые с эксцессами коллективизации в СССР, хотя и не столь катастрофичные по масштабам. В сезон 1954/55 года при проведении государственных закупок зерна партийные работники преувеличили объемы урожая, а затем начали силовым путем выбивать из крестьян недостающие центнеры. Все это привело к тому, что в 1955 году многие районы страны голодали. В провинции Чаган селяне ели траву и кору деревьев. Правительству пришлось принимать меры. Закупки зерна были прекращены, крестьянам предоставлялись продовольственные и семенные ссуды. За «перегибы» и «головокружение от успехов» на апрельском пленуме ЦК ТПК 1955 года получил выговор председатель Госплана Пак Чхан Ок. При этом к концу года уже более 50 процентов крестьян состояли в сельхозкооперативах, то есть кооперация шла по плану.

В том же апреле 1955 года Ким Ир Сен выступил с программной статьей «Все силы на борьбу за объединение и независимость Родины, на строительство социализма в северной части республики». Ее прозвали «Апрельскими тезисами», хотя по основному посылу она напоминала речь другого классика марксизма — о построении социализма в отдельно взятой стране. Он призвал укреплять в военном и экономическом отношении «демократическую базу северной части страны», с тем чтобы эта база стала решающей силой для завоевания единства и независимости Кореи. Строительство социализма на Севере было объявлено «непременным требованием общественного развития», предполагалось «преобразовать на социалистический лад» ремесленное хозяйство, частную мелкую торговлю и оставшиеся в экономике «капиталистические элементы». Эти задачи предстояло решить в ходе первой пятилетки (1957–1961 годы).

На фоне успехов и проблем строительства новой экономики обострялась фракционная борьба в ТПК. В августе 1953 года начался суд над группой Ли Сын Ёпа, устроенный по канонам классических сталинских процессов против врагов народа. Им вспомнили все, включая даже сеульские репрессии 1950 года: «Клика Пак Хон Ёна — Ли Сын Ёпa, наемных агентов американских империалистов, сколотив в Сеуле "комиссию по обследованию земель" и другие террористические группы, убила из-за угла многочисленных патриотов и партийцев, всячески препятствовала проведению политики нашей партии»1.

Все подсудимые признали себя виновными и принесли показательное покаяние.

— Какое бы суровое наказание мне ни определил суд, я приму его с радостью. Если бы у меня было две жизни, то отнять их обе — и то мало было бы! — говорил один из них.

— Изо всех сил боритесь с американским империализмом, который сделал вашего отца врагом Родины! — восклицал другой, обращаясь к своим детям.

Большинство подсудимых были приговорены к длительному тюремному заключению либо расстреляны. Вскоре был арестован и приговорен к смертной казни и сам Пак Хон Ён. Суд по его делу прошел уже менее заметно. В дальнейшем же от проведения громких публичных процессов в КНДР отказались, и зачастую судьбу исчезавших с политической сцены людей проследить стало невозможно.

«Так ликвидирована клика Пак Хон Ёна и Ли Сын Ёпа, пробравшаяся в партию, — констатировал впоследствии северокорейский автор. — Эта шайка наемных шпионов американского империализма и контрреволюционных элементов ультралевыми фразами и действиями в пользу врага причинила огромный ущерб делу революции в Южной Корее, а перебравшись в Северную Корею, она всячески клеветала на партию и замыслила даже вооруженное восстание в поддержку "нового наступления американских империалистов"»2.

Следующим объектом атаки стали представители советской фракции. В конце 1955 года на пленуме ЦК ТПК Ким произнес речь «Об изжитии догматизма и формализма и установлении чучхе в идеологической работе», направленную против низкопоклонства вообще и перед СССР в частности. Жесткой критике были подвергнуты лидер советской фракции Пак Чхан Ок и его соратники. Речь представляла собой законченную политическую программу, которую удалось реализовать на практике. Она особенно интересна тем, что содержала формулировку идей чучхе, которые очень скоро станут официальной северокорейской идеологией. Сам термин «чучхе» обычно переводят как «самостоятельность», «самобытность», «опора на собственные силы» или «человек — хозяин всего».

Ким говорил о чуждых корейцам формах прямого копирования советской действительности. В Министерстве обороны на стенах висят пейзажи Сибири, а не прекрасных гор Мехян и Кымган. В красных уголках на предприятиях помещают фото советских заводов и их производственные показатели, а не картины восстановления промышленности КНДР. И даже в школах вместо классиков корейской литературы висят портреты Пушкина и Маяковского.

— Почему «Нодон синмун» копирует заголовки из «Правды»? — спрашивал он. — Почему даже оглавление печатается на западный манер в конце книг, а не в начале, как принято в Корее?

Отдельно Ким отметил ситуацию во время войны, когда советская и китайская фракции спорили о методах ее ведения. Какая разница, ешь ли ты правой рукой или левой, ложкой или палочками? Как бы ты ни ел, ты не можешь пронести мимо рта. Стоило ли во время войны спорить о методах? Любой метод хорош, если способствует укреплению армии!

В несколько завуалированной форме прозвучала критика советской политики разрядки и мирного сосуществования капиталистической и социалистической систем. Мол, товарищи, возвратившиеся из СССР, говорят, что раз Союз идет по пути снятия напряженности, и Корея должна убрать лозунги против американского империализма. Это ошибка: антиамериканская борьба корейского народа ничем не противоречит борьбе советского народа за разрядку напряженности.

Эта речь совпала с судьбоносными событиями в СССР. 25 февраля 1956 года в закрытом докладе на XX съезде КПСС новый советский лидер Никита Хрущев раскритиковал культ личности Сталина. Бог соцлагеря, которому клялись в верности не только народы СССР, но и других стран, был повержен. И грохот от его падения был слышан во всем мире. Хрущев, сам того не понимая, заложил бомбу замедленного действия под коммунизм в целом. Легитимность власти, опиравшейся на революционную традицию и учение Маркса — Энгельса-Ленина — Сталина, была подорвана. Если критиковали самого «отца народов», то уж любого из лидеров социалистических стран, создававшихся по сталинской модели, можно было также обвинить в насаждении культа личности, репрессиях, политических ошибках и отстранить от власти.

Доклад Хрущева среди прочих иностранных гостей слушала и делегация ТПК во главе с Чхве Ён Гоном. По возвращении в Пхеньян Чхве доложил о его содержании. Ким был обескуражен. Как человека традиционной восточной культуры его волновала не столько критика Сталина (тоже, впрочем, непонятная и неприятная), сколько расшатывание сложившегося порядка. «Рыба начала гнить с головы, из Москвы, — подумал он. — Советские начальники сработали на руку пхеньянским фракционерам. Теперь-то эти низкопоклонники поднимут голову!»

О своем недовольстве он умолчал. И на III съезде ТПК весной 1956 года (где, кстати, в качестве главы советской делегации присутствовал Леонид Брежнев) сам раскритиковал культ личности. Правда, имелся в виду культ… покойных Пак Хон Ёна и Хо Га И.

Нужно было увидеть своими глазами, что происходило в братских социалистических странах. Летом 1956 года Ким Ир Сен отправился в большое турне, чтобы ознакомиться с новой ситуацией. Он отсутствовал в Корее с начала июня до середины июля 1956 года, посетив девять государств и дважды остановившись в Москве.

В Кремле у него состоялся неприятный разговор с Хрущевым, который изложил ему замечания о некоторых недостатках работы ТПК3. По всей вероятности, речь шла все о том же культе личности и жесткой кадровой политике, раздражавшей Москву. О масштабной экономической помощи, на которую рассчитывали корейские товарищи, им договориться не удалось.

Увиденное в поездке, особенно в Польше и в Венгрии, где чувствовалось явное напряжение, а вскоре после его визита произошли антиправительственные выступления, производило самое серьезное впечатление. Первоначальный вывод подтверждался: рыба гнила с головы.

«Коммунистические лидеры Восточной Европы сами во всем виноваты, — говорил он своим коллегам по ЦК. — В Польше нет твердого руководства в партии, к тому же слишком много рассказали народу о XX съезде. То же самое и в других странах. Только в Албании и Румынии у власти стоят замечательные товарищи, твердые коммунисты Энвер Ходжа и Георге Георгиу-Деж».

Ким Ир Сен обладал великолепной политической интуицией, которая не подвела его и в этот раз. Действительно, руководство в Албании и Румынии было самым твердым, про-сталинским во всей Восточной Европе. И в дальнейшем эти страны поддерживали самые тесные дружеские отношения с КНДР. А когда Энвер Ходжа скончался в 1985 году, Тирана приняла соболезнования Кима, в отличие от телеграмм советских и китайских «ревизионистов», которые были отправлены обратно.

Пока Ким Ир Сена не было в Пхеньяне, за его спиной созрел очередной заговор.

Жарким летним днем 14 июля 1956 года в посольство СССР в КНДР пожаловал гость — начальник Департамента стройматериалов при Кабинете министров Ли Пхиль По. В самом визите чиновника такого рода ничего необычного не было, в те времена они еще часто захаживали в гости к советским товарищам. Тем более что планировалось строительство нового комплекса зданий для посольства. Посол в тот момент на месте отсутствовал, и Ли принял поверенный в делах А. Петров.

На улице стояла изнурительная духота, но в самом здании было прохладно. Ветерок раздувал занавески на окне кабинета. Пожимая руку корейцу, Петров почувствовал пот на его ладони. Пока гость произносил необходимые формальные слова приветствия, говорил о делах, стало видно, что он сильно взволнован. В конце разговора, вытирая лицо платком, он вдруг резко и быстро начал говорить, как с трибуны:

«Политика Ким Ир Сена не заслуживает доверия партии. Культ личности приобрел невыносимый характер. Слово Кима является законом, он нетерпим, не советуется ни с кем. Он насаждает свой культ личности, собрал вокруг себя подхалимов и прислужников, которые смотрят ему в рот, а честных партийцев устраняет из руководства. Он натащил всюду своих маньчжурских партизан — полуграмотных крестьян. Как они могут руководить страной? Теперь уже он говорит, что и Корею освободили его партизаны, а как же Советская армия?

А кем он окружил себя? Один лизоблюд Хан Соль Я (глава Союза писателей) чего стоит! Это очень плохой человек. Его надо убить за одну книгу "История"! И Пак Чхан Оку еще много нужно сделать, чтобы искупить свою вину. Он же первым назвал Кима незаменимым, поднял его до небес. Он — создатель культа личности Кима!

От Кима нужно избавляться. Для этого имеется два пути. Путь первый — сменить нынешнее руководство ЦК и правительства. Ким Ир Сен на это не пойдет, его преступления слишком велики. Есть и второй путь — насильственный переворот, это трудный и долгий путь, связанный с жертвой, но это революционный путь. Нас поддержат революционные элементы, китайские добровольцы, весь корейский народ… скоро мы начнем действовать…»

Ли перевел дыхание и остановился, тяжело дыша. Петров плеснул себе тепловатой воды в стакан из стоявшего на столе графина, выпил. Не в силах усидеть на месте, встал со стула и подошел к окну. «Вот еще этого не хватало на мою голову, — думал он. — И почему именно сейчас, когда посол уехал? Что теперь сказать ему? Что написать в Москву? А если Киму известно об этом визите и это проверка с его стороны?»

Человек с безликой фамилией Петров принадлежал к новому поколению советских дипломатов, пришедшему на смену военным, вроде Штыкова, ковавших своими руками основу социалистического Корейского государства. Теперь на их месте оказались обычные клерки, которые боялись шаг ступить без разрешения из Москвы. Впрочем, и Корея уже была не та. Уже давно минули те времена, когда Штыков лениво бросал в телефонную трубку: «Ким, загляни в посольство, нужно кое-что обсудить»…

Ли Пхиль Гю пристально смотрел на Петрова и ждал реакции. Ждал слова Москвы, которая благословит заговорщиков или похоронит их. Нужно было выходить из положения. Петров решил уйти от ответа: «Советую вам хорошенько все обдумать. Я обязательно проинформирую о нашей беседе московских товарищей».

Вскоре оппозиционеры потянулись в посольство один за другим. Пришли вице-премьер, лидер «яньаньцев» Чхве Чхан Ик, министр строительства Ким Сын Хва, министр торговли Юн Кон Гым. Становилось ясно, что решающую атаку оппозиция намерена предпринять на предстоящем пленуме ЦК ТПК. В дальнейшем планировался переход к модели «коллективного руководства». Председателем ЦК ТПК мог стать Чхве Чхан Ик, а премьер-министром — Пак Чхан Ок.

Нельзя сказать, чтобы эти люди, осмелившиеся бросить вызов «великому вождю», сильно выделялись в партийной верхушке. Они были обычными функционерами ТПК. Как и их коллеги, они активно участвовали в предыдущих чистках, помогая устранению конкурентов из других, а часто — и из собственных — фракций. Пак Чхан Ок приложил руку к падению Хо Га И, с тем чтобы в будущем занять его место. Он же был одним из главных участников атаки на «местную» фракцию в 1952 году. Более того, многие участники заговора негативно относились еще и друг к другу. Например, Чхве Чхан Ик — к Пак Чхан Оку, и наоборот, о чем оба оповещали представителей советского посольства. И только ненависть к Киму заставила их на время забыть разногласия.

И вот наступил решающий день. 30 августа в Пхеньяне открылся пленум ЦК ТПК. Устраиваясь в кресле президиума и оглядывая зал, Ким Ир Сен думал: все ли сделано верно? Не забыл ли он чего-то? Он заранее получил полную информацию о состоянии дел и успел подготовиться к генеральному сражению.

Как будто все в порядке. Дата пленума была перенесена с начала августа на конец месяца. За это время с колеблющимися членами ЦК была проведена «работа»… Вот и делегаты стали рассаживаться в зале. Как и было предусмотрено, каждый предатель сидит в окружении верных людей. Теперь точно ясно. Их всего несколько человек, этих выродков. Шанса у них нет. Большинство — стойкие партийцы, верные ему, вождю…

Ким удовлетворенно откинулся на спинку кресла.

В повестке дня пленума стояли два вопроса: об итогах поездки правительственной делегации в СССР и страны народной демократии и о состоянии и мерах улучшения здравоохранения в стране. Однако Чхве Чхан Ик, выйдя на трибуну, бросил вызов:

— Ты сосредоточил в своих руках всю власть, с тобой стало трудно работать. Ты проводишь индустриализацию, когда люди голодают. Надо использовать помощь братских стран на улучшение жизни трудящихся!

— Такая политика проводится в Южной Корее, где американская и иная помощь идет на подачки населению, — парировал Ким. — Мы этого не хотим, и народ этого не хочет. Партия не должна исходить в своей политике только из потребностей сегодняшнего дня, чего хочет Чхве Чхан Ик. В этом он не получит поддержки у народа!

Шквал аплодисментов потряс зал.

— Ура! Ура товарищу Ким Ир Сену! Позор раскольнику Чхве Чхан Ику! Вон из партии! — кричали возбужденные делегаты.

Пытался выступить министр торговли Юн Кон Гым. Говорил об установлении культа личности, о том, что к руководству допущены безответственные личности, а в партии господствует полицейский режим. Впрочем, его мало кто услышал. В зале поднялся топот и свист.

— Ублюдок! — кричали с мест. Точно так же встретили и речь Пак Чхан Ока.

Ким Ир Сен взял заключительное слово: «Я был слишком добр к фракциям и их приверженцам, а в особенности — к Чхве Чхан Ику. Отныне фракционная деятельность в партии должна быть запрещена. Предлагаю вывести Чхве Чхан Ика и Пак Чхан Ока из состава ЦК ТПК, а их приспешников исключить из партии!» Партбилеты взмыли вверх над головами…

В довершение издевательства над оппозицией Чхве и Пак получили новые назначения — заместителя директора деревообрабатывающего завода и заведующего свинофермой в отдаленной провинции. Таким образом, разгром был полным. И трудно было предполагать иной исход. План оппозиции изначально был нереалистичным. У Кима было твердое ядро сторонников в ЦК ТПК. В рядах самих заговорщиков единство отсутствовало, не было очевидного лидера, вокруг которого оппозиция могла сплотиться. Она надеялась на вмешательство Москвы и Пекина, где нарастало недовольство Ким Ир Сеном, но этот расчет не оправдался.

В отличие от стран Восточной Европы, где «десталинизация» проходила на волне массовых народных выступлений, корейская оппозиция не имела народной поддержки. О ее требованиях массы просто ничего не знали. К тому же «китайских» и «советских» корейцев не любили ни в народе, ни в номенклатуре. Против них работал фактор корейского национализма, грамотно использованный Кимом в ходе этих событий.

А вот как описывают события 1956 года северокорейские авторы:

«Антипартийные, контрреволюционные фракционные элементы, которые длительное время вели подрывную работу внутри партии, теперь под покровительством внешних сил предпринимали атаки против партии, используя трудную и сложную обстановку. "Машина не дает каши", "Следует ли развивать тяжелую промышленность, когда так трудна народная жизнь", — болтали они, выступая против основной линии нашей партии на экономическое строительство, и требовали пустить в потребление все заработанное»4.

«В развитии революции сложилась трудная, сложная ситуация. Именно в тот момент антипартийные, контрреволюционные фракционеры, выжидавшие удобного для себя шанса, стали поднимать голову. На августовском (1956 год) пленуме ЦК партии они в открытую выступили против партии. Пленум разоблачил и решительно сорвал их происки. На пленуме шли обсуждения о результатах деятельности правительственной делегации, посетившей социалистические страны, о некоторых ближайших задачах партии, об улучшении народного здравоохранения. А антипартийные контрреволюционные фракционеры, выдвигая нелепые вопросы, не имеющие никакого отношения к повестке дня, начали нападать на партию. Ветераны антияпонской революции и другие участники пленума дали решительный отпор их яростному вызову. Эти отщепенцы, разоблаченные и разгромленные на пленуме, оказались не просто фракционерами, а злейшей антипартийной контрреволюционной шайкой, ставящей целью свергнуть партию и правительство в сговоре с империалистами США»5.

Впрочем, история на этом не закончилась.

Когда пленум завершился, возбужденные произошедшими событиями делегаты группами стали расходиться по домам. И только исключенные из партии оппозиционеры остались одни. Никто не подавал им руки, не подходил побеседовать. Вокруг словно образовался вакуум. Судьба их, казалось, была предрешена.

Вечером Юн Кон Гым и Со Хви пришли домой к Ли Пхиль По. У ворот уже была выставлена охрана, хотя формально арестованными они не считались. «Нужно бежать отсюда в Китай, — бросил Ли. — Там наши друзья по "Яньани", теперь стоящие у руля компартии. Мы пойдем к председателю Мао, все расскажем ему, и он сместит зарвавшегося Кима. Он не посмеет возражать самому "великому кормчему"! Я уже обо всем позаботился».

Благополучно покинув дом через черный ход, беглецы сели в автомобиль еще одного известного «яньаньца», Ким Кана, и покинули город. Машину трясло на ночной дороге, за окнами была непроглядная тьма. Пассажиры молчали, с тревогой прислушиваясь, нет ли погони. Но все было тихо. Никто не ожидал столь дерзкого шага, не думал, что осужденные на пленуме партийцы посмеют бежать из Пхеньяна.

Утром они свернули с дороги на проселок и вскоре в предрассветном тумане увидели берег реки Амнок. Там, дальше, лежал вожделенный Китай. И тут — как раз кстати — на реке показалась рыбацкая лодка. «Эй, плыви сюда! — закричал Ли. — Перевези нас на остров, разведи костер и налови свежей форели, мы хотим устроить пикник».

Пожилой рыбак, увидев каких-то больших начальников в костюмах, приехавших на автомобиле, тут же исполнил все, о чем его просили. Перевез их на остров, развел костер и отправился за рыбой. Каково же было его удивление, когда, вернувшись со свежим уловом, он увидел, как начальники, подвернув штаны и взяв в руки ботинки, переходят вброд на китайский берег. Через несколько часов подоспела и погоня. Но было уже поздно. Беглецы были на дороге в Пекин, где и получили убежище.

О реакции Ким Ир Сена на эти события написал в своих мемуарах албанский лидер Энвер Ходжа, в то время побывавший в Корее с визитом:

«"После того, как я зачитал доклад, — сказал нам Ким, — два члена Политбюро и некоторые другие члены Центрального комитета заявили, что идеи XX съезда и вопрос о культе личности у нас, в Корее, не получили должной оценки, что не ведется последовательная борьба против культа личности и т. д.".

"У нас, — сказали они на пленуме, — не отмечается экономических и политических результатов в соответствии с платформой XX съезда, Центральный комитет окружен неспособными людьми".

"Одним словом, — отметил дальше Ким Ир Сен, — они атаковали линию руководства, его единство. Против них, — заключил он, — поднялся на ноги весь Центральный комитет".

— Как вы обошлись с ними? — спросил я.

— Их раскритиковал пленум, и все, — ответил Ким Ир Сен и добавил: — Сразу же после этого они сбежали в Китай.

— В Китай?! А что они там сделали?

— Наш Центральный комитет объявил их антипартийными элементами, и мы направили китайскому руководству письмо, в котором требовали их немедленного возвращения нам. Помимо прочих ошибок, они совершили и тяжкий проступок — бегство. Китайские товарищи не вернули их нам. Они находятся там и по сей день.

Мы открыто сказали Ким Ир Сену, что хотя мы и не в курсе вопросов, поднятых теми двумя членами Политбюро, и не нам судить о ваших делах, все же, поскольку вы рассказали нам об этом вопросе, мы считаем, что событие является серьезным»6.

Дело действительно принимало серьезный оборот. Пхеньянские события вызвали негативную реакцию в Москве и Пекине. Это было связано как с тем, что в ходе чистки пострадали ориентированные на СССР и Китай высокопоставленные функционеры, так и с тем, что излишняя самостоятельность Кима не пришлась по нраву «старшим братьям».

Посол КНДР в СССР, «яньанец» Ли Сан Чо, кипя от негодования после поражения оппозиции, которой он сочувствовал, написал на имя Хрущева длинное письмо. В нем он перечислял «грехи» Кима, за которые его нужно немедленно сместить: «Необходимо выразить свое нет положению, при котором Ким Ир Сена называют Корейским Лениным и Корейским Мао Цзэдуном. В стране усиливается культ личности Ким Ир Сена. В чем отличие старой системы правления, при которой "король олицетворяет свое государство", от придуманной кимирсеновскими подхалимами? Понятно, что именно документы XX съезда КПСС, касающиеся критики культа личности, являются для него "спящим тигром", поэтому он относится к этим документам с ненавистью. Ким Ир Сен ставит себя выше и важнее других, он страдает самовлюбленностью. С этим надо покончить»7.

Тезисы Ли нашли понимание в ЦК КПСС. Было принято решение начать «работать» по Ким Ир Сену в контакте с китайскими товарищами. В середине сентября открылся VIII съезд компартии Китая. Советскую делегацию на нем возглавлял Анастас Микоян. Опытнейший партийный чиновник как раз специализировался на проблемных ситуациях в соцстранах. То есть выступал своего рода «антикризисным менеджером» Москвы. Во время визита Микоян несколько раз встречался с Мао и обсуждал с ним корейский вопрос. По воспоминаниям советских дипломатов, Председатель был тогда весьма резок: Ким, мол, войну дурацкую проиграл, вообще действует бездарно, его надо убрать. Похожей позиции придерживался и Хрущев, возжелавший сместить всех «сталинистов» с высших постов в странах соцлагеря.

В итоге было решено отправить в Корею прямо со съезда КПК совместную делегацию, которая должна была рассмотреть сложившуюся там ситуацию. С советской стороны ее возглавил Микоян, а с китайской — Пен Дэхуай. По прибытии гостей в Пхеньян Ким Ир Сен не встретил их, продемонстрировав таким образом свое отношение к визиту. Но принять делегацию пришлось. А что еще оставалось делать? Как он сам потом отмечал: «Когда прилетели товарищи Микоян и Пен Дэхуай, разве мы могли их отослать обратно, хотя они приехали и без приглашения? Надо считаться с авторитетом этих партий».

Микоян держал себя в Пхеньяне весьма высокомерно и пренебрежительно, за что был награжден корейскими товарищами кличкой Митхкунен (Задница). «Сейчас пойду, сделаю этому Киму втык, чтоб не задавался, — бодрился старый сталинский нарком. — Что он вообще о себе думает? Захочу, и не будет его здесь! Секретарь, тащи бумагу сюда, будем проект об отставке составлять».

По подсчетам советско-китайской делегации, чтобы сместить Ким Ир Сена на внеочередном пленуме ЦК ТПК, не хватало четырех голосов. В то же время Ким держал рядом с Пхеньяном дивизию лично преданного ему генерала О Де У, которая готова была начать действовать в случае неблагоприятного развития событий8. Генерала потом прозвали за это Амулетом кимирсеновского режима. А Микоян и Пен отказались от своих далекоидущих планов и лишь потребовали, чтобы решения августовского пленума были отменены, а все оппозиционеры восстановлены в партии на прежних должностях.

Энвер Ходжа тогда пришел к выводу, что Ким Ир Сена «зажали в тиски» и «нагнули», с тем чтобы «на хрущевский манер настроить его расстроенные струны». Но он недооценил его как политика.

Формально согласившись с требованиями представителей «братских партий», Ким и не подумал реализовывать их на практике. Никто из высокопоставленных оппозиционеров (официально реабилитированных) реально восстановлен на своих постах не был. На протесты послов СССР и КНР он честно отвечал, что решения сентябрьского пленума были приняты под давлением советско-китайской делегации и выполнять их он не имеет никакого желания.

Одновременно был отстранен от должности опальный посол в Москве. Однако Ли Сан Чо не горел желанием повторить судьбу фракционеров и попросил убежище в СССР. Оно было ему предоставлено с личного одобрения будущего генерального секретаря ЦК КПСС, а тогда — главы Международного отдела ЦК Юрия Андропова. Правда, Ли запретили вести политическую деятельность, общаться с корейской диаспорой и жить в Москве или Ленинграде. Остаток жизни он провел в Минске, занимаясь научными изысканиями.

Тем временем Кремлю стало не до Кореи. 4 ноября СССР ввел войска в Венгрию для подавления восстания против руководства местной компартии. В отличие от китайцев, обвинивших Москву в великодержавном шовинизме, Ким Ир Сен этот шаг поддержал: «Мы получили нужные уроки от событий в Венгрии и Польше. Империалисты пытаются расколоть социалистический лагерь и оторвать от СССР отдельные страны социализма».

Вскоре после этого в СССР был отозван антикимирсеновски настроенный посол Василий Иванов (достойный шеф своего заместителя Петрова). «Он пытался сместить Ким Ир Сена, — со смехом рассказывал сам Ким его преемнику Александру Пузанову. — Однако в результате Иванов был переведен на другую работу, а Ким Ир Сен продолжает руководить партией»9.

А в 1957 году в СССР произошло еще одно событие, использованное для укрепления северокорейской «вертикали власти». Выступление «антипартийной группы Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова» против Хрущева закончилось поражением «старой гвардии». Казалось бы, крах проверенных сталинских кадров и триумф Никиты Сергеевича, недолюбливавшего корейского лидера, должен был отрицательно сказаться на его позициях, но не тут-то было.

Ким Ир Сен в беседе с советским послом одобрил действия Хрущева по предотвращению фракционной деятельности в партии и отметил, что события в Москве являются большой школой для Северной Кореи, что надо беречь единство партийных рядов. С другой стороны, заметил он, многие в ТПК не могут понять, как это в КПСС могла появиться антипартийная группировка, и теперь КНДР уже не стоит относиться к СССР как к старшему брату. Говоря о своей «антипартийной группировке», Ким сообщил, что Пак Чхан Ок и Чхве Чхан Ик собирались свергнуть партию и правительство. Они якобы планировали сделать Чхве Чхан Ика премьер-министром, Ким Ду Бона — председателем партии, а Ли Сан Чо — министром иностранных дел. Самого Кима собирались устранить, совершив теракт. Так что с этими людьми надо разобраться по всей строгости закона.

Кампания против фракционеров развернулась с новой силой на пленуме ЦК ТПК осенью 1957 года. На сей раз жертвами чисток стали председатель Верховного народного собрания Ким Ду Бон (впоследствии разжалованный в комбайнеры) и заместитель премьер-министра, советский кореец Пак Ый Ван. «Ты не Ыйван, ты — Иван, проклятый низкопоклонник!» — кричали ему во время выступления на пленуме.

Основной доклад делал Ким Чхан Ман, отвечавший в ТПК за пропаганду и идеологию. «У нас были и есть люди — любители прилета самолетов… Они не ориентируются на свою партию, а слепо верят другим. Напрасно они ждут прилета самолетов, больше их не будет», — глумился он, вспоминая визит Микояна и Пэна. А председатель профкома Кансонского сталелитейного завода попросту просил прислать к ним «негодяев-фракционеров, чтобы бросить их в электропечь». Чхве Чхан Ик и Пак Чхан Ок были арестованы, как и многочисленные (настоящие и мнимые) их сторонники на разных уровнях партийной иерархии. Заподозренные в причастности к оппозиции должны были публично говорить о своих грехах и каяться перед партией на собраниях и идеологических проверках.

Вместе с тем, вопреки бытующим представлениям о «людоедском северокорейском режиме», чистки были не столь кровавыми, как в сталинском СССР. Они касались в основном верхушки ТПК, а не рядовых членов партии. Обвинение в причастности к фракционной деятельности не влекло за собой обязательный арест или физическое уничтожение. Как правило, тем, кто хотел уехать из страны в СССР или Китай, давали это сделать. И поэтому конец 1950-х годов ознаменовался массовым отъездом на родину советских корейцев.

Ни СССР, ни Китай, между которыми уже назревал серьезный конфликт, заступаться за «своих» корейцев на сей раз не стали. Желая заручиться поддержкой Кима, на совещании коммунистических партий в Москве в 1957 году Мао даже принес ему извинения за вмешательство во внутренние дела КНДР.

Некоторые осложнения между Москвой и Пхеньяном вызвала лишь настоящая охота, которую северокорейские «чекисты» устроили на студентов, отказавшихся возвращаться в согретую солнцем чучхе родную страну. Невозвращенцами, как водится, оказались представители творческих профессий. В конце 1957 года последовала примеру посла Ли Сан Чо и получила политическое убежище в СССР группа будущих работников киноиндустрии — учащихся ВГИКа во главе со сценаристом Хо Ун Бэ. Если с фактом бегства посла северо-корейцам скрипя зубами пришлось смириться, то этого они стерпеть уже не могли. Хо попытались захватить и вывезти в Пхеньян. Но он сбежал из посольства, выбравшись на волю через окно туалета.

Зато со второй попытки все получилось. В 1959 году остаться в Союзе захотел аспирант консерватории Ли Сан Гу. Советские чиновники долго отговаривали его от этого шага, пока однажды корейские товарищи не запихали Ли в машину прямо возле памятника Петру Чайковскому и не увезли в посольство, а затем в КНДР. История наделала много шума. «И с тех пор Чайковский так там и остался изумленный, с разведенными руками», — говорит об этом случае московский фольклор.

Советское правительство отреагировало довольно жестко, направив в Пхеньян ноту протеста. Корейцы были вынуждены извиниться и отозвать домой проштрафившегося посла. В беседе с Пузановым Ким только развел руками: «Как все это нехорошо!»10 Но главным следствием этой истории стало резкое сокращение количества северокорейских студентов в советских вузах.

Последний эпизод фракционной борьбы в КНДР имел место в 1966 году. Среди бывших партизан существовала небольшая «капсанская» фракция, объединявшая тех, кто не участвовал непосредственно в боевых действиях, а отвечал за снабжение отряда Кима. Капсанец Пак Кым Чхоль предложил всю ту же старую программу оппозиции: преимущественное развитие легкой промышленности, улучшение жизни народа, сокращение расходов на оборону. Вместе со своими соратниками он был объявлен фракционером. Пак был снят со своего поста, дальнейшая его судьба неизвестна.

В вопросе о том, чтобы было бы, если бы оппозиция в КНДР победила, единства нет, равно как и в спорах о том, что случилось бы, если бы в СССР восторжествовали сторонники Льва Троцкого или Николая Бухарина.

В любом случае можно уверенно предположить, что создать и сохранить столь прочную систему власти, которая существует в КНДР, вряд ли удалось бы. Коллективное руководство прямо вело к жесткой внутрипартийной борьбе, которая ослабила бы страну. Кроме того, неприязнь значительной части номенклатуры, да и простых людей к корейцам «советским» и «китайским» заложила бы мину под существовавшую систему.

Есть версия, что в случае избрания Чхве Чхан Ика председателем ЦК ТПК серьезно усилилось бы влияние Китая с возможным последующим проведением реформ по образцу того, что делал Дэн Сяопин. Однако при этом забывают такие важные аспекты проблемы, как несопоставимость природных и людских ресурсов Китая и Кореи или невозможность предсказать, чем обернулась бы, скажем культурная революция в корейских условиях.

Сам Ким Ир Сен считал победу над фракционерами одним из основных своих достижений в качестве лидера государства: «Борьба с фракционностью, которую мы вели, была весьма сложной и тяжелой. Откровенно говоря, эта борьба нашей партии, хотя и была борьбой против внутренних врагов, оказалась не менее трудной, чем Отечественная освободительная война против американских империалистов»11.

Вторым важнейшим достижением Ким Ир Сена после ликвидации фракционности, с которой он так долго боролся, стало постепенное избавление от опеки СССР и Китая при сохранении их военной и дипломатической поддержки, а также экономической помощи. В непростой обстановке нарастания противоречий между двумя «старшими братьями» по соцлагерю ему удавалось балансировать между ними, ведя страну своим курсом.

К Никите Хрущеву Ким Ир Сен изначально относился весьма прохладно. Советский лидер раздражал его и критикой культа личности, и разрядкой с Западом, и попытками вмешательства в дела ТПК. Кроме того, он заподозрил Хрущева в попытках ограничить самостоятельность Кореи. Поэтому, несмотря на уговоры, КНДР отказалась от вступления в Совет экономической взаимопомощи (СЭВ), куда к началу 1960-х годов входило большинство социалистических стран и на деятельность которого советское руководство возлагало особые надежды.

«Советские руководители изобрели нечто новое — СЭВ, включили в него страны Восточной Европы и, держа в своих руках бразды правления их экономикой, навязывали им ими же составленные экономические планы, — вспоминал он в начале 1990-х годов. — И, как следствие, промышленность и сельское хозяйство этих стран оказались в зависимости от Советского Союза и, в конце концов, все они с развалом СССР нашли свою гибель. В 1956 году Хрущев предложил мне вступить в СЭВ, но мы не пошли на это… Хрущев предложил мне войти в СЭВ и пользоваться электроэнергией, выработанной на этой [Братской] ГЭС, но я отказался. Ведь в условиях, когда рубильник источника электроэнергии в руках советских людей, они могут отключить сеть, и наша страна будет переживать крайние трудности с электроэнергией. Поэтому я не пошел на предложение Хрущева и взял направление на широкое строительство у себя электростанций собственными силами»12.

Но больше всего Кима разозлила отмена государственного визита советского лидера. С 1958 года он начал осторожно зондировать почву насчет возможного приезда делегации ЦК КПСС на высшем уровне, а впоследствии — и подписания договора о дружбе и сотрудничестве между СССР и КНДР. Хрущев в ответ направил письмо с обещанием лично приехать в Пхеньян.

Ему демонстрировали различные знаки уважения. Начались срочный перевод и издание речей Никиты Сергеевича на корейском. Планировался грандиозный прием, во время которого гостя должны были приветствовать до миллиона жителей Пхеньяна и окрестностей. И даже любимый злак советского лидера не был обойден стороной. Ким предложил своему старому другу Штыкову, работавшему первым секретарем Приморского крайкома КПСС, развернуть соревнование по урожайности посевов кукурузы. (Правда, когда он попросил бывшего совпосла помочь с семенами, Штыков был вынужден отказать, объяснив, что не имеет для этого полномочий.)

Все было тщетно. Визит постоянно откладывался. В октябре 1959 года оба лидера встретились на 10-летии Китайской Народной Республики в Пекине. Хрущев приехал туда вскоре после визита в США, воодушевленный встречей с президентом Дуайтом Эйзенхауэром. Предложения по тайваньской проблеме, которые он обсуждал в Вашингтоне и привез в Пекин, вызвали гнев китайского руководства, увидевшего в них измену союзным обязательствам. В итоге, пребывая в не вполне трезвом и адекватном состоянии, Хрущев окончательно разругался с Мао. Ким Ир Сен во время двусторонней встречи выразил поддержку позиции СССР, но и это не помогло.

В 1980-е годы он вспоминал об этом эпизоде в беседе с советскими дипломатами: «Дело прошлое, неприятное, но надо вспомнить. В свое время Хрущев обещал посетить КНДР, и мы объявили это народу. Все коммунисты начали изучать его биографию и труды. Потом Хрущев поехал в Пекин. Я сказал ему, что через несколько дней жду его в Пхеньяне. Он ответил: "Я только что был в Штатах и после встречи с Эйзенхауэром не смогу дурно высказываться о США". Я не знал, что сказать нашим коммунистам…»13

В итоге союзнический договор был-таки подписан в 1961 году в Москве. Он был весьма удачным для КНДР. Первым пунктом там стояло обязательство оказать военную или иную помощь в случае, если одна из сторон подвергнется нападению. Тем самым Север в значительной степени обезопасил себя от возможности агрессии со стороны Юга. Кроме того, прямо из Москвы, не поставив в известность об этом советское руководство, Ким Ир Сен поехал в Пекин, где подписал точно такой же договор с КНР, получив тем самым двойные гарантии безопасности.

Однако он не был уверен в решимости советских товарищей выполнять договоренности. Особенно насторожил его Карибский кризис и вывод советских ракет с Кубы под давлением США. А что, если такая же ситуация возникнет с Кореей? — задавался он вопросом. Северокорейская печать все чаще критиковала концепцию мирного сосуществования двух систем. «Нодон синмун» писала об ошибочной политике «одного человека» (Хрущева) и обвиняла советскую верхушку в заговоре с целью свержения руководства КНДР. А один из пленумов ЦК ТПК прямо осудил СССР за ревизионизм.

Симпатии Кима были скорее на стороне Китая. В начале 1960-х он поддерживал все инициативы Пекина и копировал многое из китайской политической практики. Северокорейские газеты перепечатывали китайские материалы с критикой СССР. Так, в мае 1960 года пресса КНДР перепечатала китайскую статью «Да здравствует ленинизм!», содержащую критику КПСС за то, что она «исказила учение Ленина о неизбежности войн, пока существует капитализм».

В СССР в 1964 году сменилась власть. Со второй попытки удалось сместить Никиту Хрущева, и его место с подачи партийного аппарата занял еще молодой и статный Леонид Брежнев. В условиях все ухудшающихся отношений с Китаем новое руководство стало налаживать контакты с КНДР. В 1965 году в Пхеньян приехала советская делегация во главе с Алексеем Косыгиным. Корейцам простили долги и возобновили поставки военной техники, кроме того, именно с этого времени начались работы по созданию ядерного реактора в Йонбене.

А в мае 1966 года состоялся тайный саммит «Брежнева и Кима на Дальнем Востоке. Зачем двум лидерам понадобилось встречаться вдали от посторонних глаз и что они обсуждали? Достоверно это до сих пор неизвестно. Скорее всего, говорили о «китайском вопросе». Поднебесная бурлила — там как раз начиналась Великая пролетарская культурная революция. На улицах вывешивались плакаты: «Разбить собачьи головы Брежнева и Косыгина», на партийных пленумах и в студенческих аудиториях обсуждали советских ревизионистов и их китайских приспешников. Все это тревожило Москву, которая нуждалась в КНДР как в твердом региональном союзнике.

Косвенное подтверждение этому факту дает программа поездки. Ким Ир Сена решили ублажить по высшему разряду. Сперва они с Брежневым слетали на самолете в Хабаровск и посетили базу в Вятском. Ким не мог сдержать волнение при виде Амура и мест, где провел молодость. Официальные переговоры прошли на следующий день на борту ракетного крейсера «Варяг». Флотский офицер Сергей Турченко вспоминал, как это было:

«Утром 21 мая к парадной сходне ракетного крейсера подошел белоснежный катер командующего флотом, над которым развевался флаг Верховного главнокомандующего Вооруженными силами СССР. С его палубы молодцевато спрыгнул на первую ступеньку сходни еще достаточно молодой тогда Леонид Ильич.

Вскоре к крейсеру пришвартовался еще один белоснежный катер. Леонид Ильич раскрыл объятия поднявшемуся по сходне человеку азиатской наружности в сером пальто и кепке. Моряки сразу узнали Ким Ир Сена, портреты которого в то время нередко публиковались в советской печати.

Гостям вручили традиционные флотские подарки: тельняшки и бескозырки. Леонид Ильич тут же отдал кому-то из сопровождавших шляпу и с треском натянул бескозырку — она оказалась маловатой. «Все, товарищи, — пошутил генсек, — шляпу выбрасываю. Буду носить только бескозырку!» Шутка всем показалась удачной. Под смех и аплодисменты Брежнева проводили в отведенную для него каюту.

Ким Ир Сен с благодарностью принял пакет с тельняшкой и бескозыркой. Но кепку снимать не стал. Обошелся без шуток. Лишь приветливо улыбался, обводя взглядом стоящих на палубе моряков»14.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.