8. Табак

8.

Табак

— Он примет нас шестнадцатого октября, — сказал Мосли.

Предстоящая встреча с Блэром не слишком волновала Экклстоуна, который уже привык разговаривать с королями, президентами и премьер-министрами. Впрочем, он понимал, что своим пожертвованием купил пропуска на Даунинг-стрит.

По словам Уорда, Блэр согласился встретиться с Экклстоуном, памятуя о разговоре в Ислингтоне накануне выборов. Тогда будущему премьеру дали понять: деньги жертвуются в расчёте на решение табачного вопроса. Уорд полагал, что Джонатан Пауэлл в курсе недавней просьбы Леви о ежегодных миллионных «ссудах». Экклстоун в повторных ссудах отказал, однако сама эта возможность придавала проблемам «Формулы-1» дополнительный вес.

В борьбе с запретом табачной рекламы Экклстоун полагался не только на Блэра. Немецкий канцлер Гельмут Коль был его другом и большим поклонником «Формулы-1». Экклстоун и Мосли встречались с ним 27 июля 1997 года на «Нюрбургринге». Они прошлись по автодрому, а потом зашли в моторхоум к Экклстоуну, и Мосли упомянул о табачной проблеме. Канцлер обещал поучаствовать в решении вопроса. Пришло время просить помощи, и оба вылетели в Бонн. В ходе короткого разговора в кабинете у канцлера Мосли объяснил, что если директива ЕС не будет отменена, то «Формула-1» переберётся в Азию. Он напомнил Колю, как Фрэнка Уильямса оштрафовали за появление его болидов с рекламой табака во французской трансляции гонки из Японии, после чего из календаря 1992 года едва не исчез Гран-при Франции. Штраф в спешном порядке отменили, лишь когда прозвучал ультиматум. Экклстоуну не хотелось повторять французский сценарий.

Коль — крупный мужчина, тяжелее Бернарда раза в три, — заверил своих гостей, что Германия, как и в прошлый раз, наложит вето на директиву, и обещал разъяснить свою позицию Блэру. Экклстоун не сомневался: канцлер сдержит слово и к моменту встречи на Даунинг-стрит Блэр уже получит вести из Бонна.

Короткую прогулку до Даунинг-стрит они с Мосли совершали уже не в первый раз. Три дня назад их фотографировали на этом самом месте по пути на благотворительный ужин. Теперь же они прибыли без всякой шумихи.

Все, включая Пауэлла и Уорда, расселись в небольшой комнатке на первом этаже, и Мосли стал излагать проблему премьеру «как юрист юристу». Чёткая и убедительная речь президента ФИА была великолепна. Мосли объяснил, что запрет не принесёт никакой пользы, поскольку реклама табака всё равно будет присутствовать в трансляциях из стран, не входящих в Евросоюз. ФИА просила одного — урегулировать вопрос разумным путём.

— Мы не возражаем против отказа от рекламы табака, мы просим лишь сделать его постепенным, чтобы нашлись новые спонсоры.

Блэр кивнул. Мосли спокойно пояснил: если план поэтапного отказа от рекламы табака будет отвергнут, то 50 тысяч британцев лишатся рабочих мест, которые, вместе с цифровым телевидением, просто достанутся одной из стран, не входящих в ЕС. Блэр посмотрел на Экклстоуна. Тот понимал, как неуместны сейчас личные обиды, однако ужасно разозлился, когда Фрэнк Добсон выставил его защитником табачной индустрии. Экклстоун никогда не курил, изредка позволял себе стакан пива, и его совершенно не заботило, кто финансирует «Формулу-1». Он просто хотел объяснить премьер-министру, что ничего не имеет против его министра здравоохранения. Стоило ему повести бровью, и Великобритания лишилась бы не только этапа «Формулы-1», но и «долины автоспорта». Всякий, кто пропускал угрозы Экклстоуна мимо ушей, в конце концов убеждался: Берни слов на ветер не бросает. Тем не менее он выступил кратко и обтекаемо, подчёркнуто не упоминал про табак и не просил помощи. Нанести решающий удар Экклстоун доверил Максу Мосли.

— Директива ЕС противоречит нормам европейского законодательства, — сказал тот и пояснил, что в сфере здравоохранения Брюссель не вправе навязывать свои директивы Великобритании и другим членам Евросоюза.

Позже, в 2000 году, позицию Мосли поддержал и Европейский суд. Президент ФИА отметил, что «Формула-1» не просит для себя никаких исключений, а хочет получить отсрочку и постепенно отказаться от «табачных инвестиций». Наконец, через тридцать пять минут после начала встречи Блэр объявил:

— Будем вместе решать этот вопрос.

Посетители удалились в полной уверенности, что они с Блэром достигли взаимопонимания. Вскоре Мосли случайно столкнулся с Питером Мандельсоном на официальном приёме в Министерстве иностранных дел.

— Как идут дела? — спросил он.

— Шестерёнки крутятся — по всему Уайтхоллу скрип стоит, — улыбнулся Мандельсон, подразумевая, что «Формула-1» получит всё, о чём просит.

К понедельнику до Уорда докатились слухи: Блэр велел «разобраться с „Формулой-1“». Правительство, пояснил Пауэлл, будет добиваться в Брюсселе, чтобы директива не распространялась на «королевские автогонки».

Вскоре Мосли позвонила заместитель министра здравоохранения Тесса Джоуэлл. Она объяснила: Блэр хочет предоставить «Формуле-1» особый статус, чтобы она не подпадала под директиву ЕС до октября 2006 года. Мосли это не понравилось. Ему не нужно было никаких исключений — он хотел отмены незаконной директивы. Блэра просили совсем о другом.

На следующий день Мосли с Экклстоуном улетели в Херес на Гран-при Европы — последнюю гонку сезона. Ситуация в чемпионате вновь получалась интригующая: Шумахер всего на очко опережал пилота «Уильямса» Жака Вильнёва. Если Вильнёв не доберётся до финиша, немец автоматически станет чемпионом. Фрэнк Уильямс опасался повторения истории 1994 года — тогда Шумахер врезался в Деймона Хилла. За острой борьбой двух пилотов наблюдало 320 миллионов телезрителей. На 48-м круге Вильнёв стал обгонять Шумахера по внутренней траектории. Он уже прошёл немца, но тот вдруг резким поворотом руля направил свой болид прямо в соперника. К удивлению Шумахера, после контакта с машиной Вильнёва его «феррари» вылетела с трассы и увязла в гравии — канадец же, несмотря на полученные повреждения, сумел продолжить гонку и финишировал третьим, вслед за «макларенами». Стюарды объявили, что столкновение было непреднамеренным, однако Мосли считал иначе и вызвал Шумахера на официальные слушания.

6 ноября, за пять дней до «суда», Мосли с Экклстоуном ужинали в лондонском ресторане «Сан-Лоренцо».

— Шуми не за что наказывать. Он невиновен, — сказал Экклстоун, когда они по привычке стали обсуждать предстоящее разбирательство.

Он хорошо понимал, что фигура Шумахера масштабнее, чем вся «Формула-1», и что он приносит «королевским автогонкам» солидный доход. За клочок ткани на комбинезоне немецкой суперзвезды спонсоры выкладывали по полмиллиона. И дело не только в деньгах. Шумахер был «существом с другой планеты», обладал «уникальным чувством скорости». Экклстоун отдавал себе отчёт: как гонщик немец превосходит даже Айртона Сенну, а при этом он ещё хладнокровен и совершенно беспощаден. От дисквалификации или штрафа его всепоглощающая страсть к победе никуда не денется, а «Формуле-1» нужен Шумахер на трассе. Мосли согласился ещё раз всё взвесить.

Экклстоун пребывал в отличном расположении духа. ФИА только что устроила в Монако вечеринку, посвящённую «полувековому юбилею его службы на благо автоспорта». С хвалебными речами выступили Лука Монтеземоло, многие гонщики и владельцы команд, принц Альбер и целый выводок президентов с премьер-министрами. Сияющий Экклстоун был особенно рад, что удалось полюбовно решить проблему с запретом табачной рекламы. Этот успех укрепил его позиции в глазах команд. 4 ноября Тесса Джоуэлл объявила: Великобритания потребует от ЕС сделать для «Формулы-1» исключение. Казалось, вопрос уже решён.

Два дня спустя журналист спросил на Даунинг-стрит Дэвида Хилла, официального представителя Блэра, правда ли, что Экклстоун пожертвовал лейбористам значительную сумму.

— Понятия не имею, — ответил пресс-секретарь премьера.

Через некоторое время Хилл уже всячески отрицал, что партия получала от Экклстоуна деньги и что это как-то связано со сделанным для «Формулы-1» исключением из директивы ЕС. Когда тот же вопрос задали Экклстоуну, он занервничал. «Не хотел я в это ввязываться», — проклинал он сам себя. По инициативе Экклстоуна юридическая фирма «Херберт Смит» из лондонского Сити распространила заявление, что «господин Экклстоун не делал пожертвований в пользу партии лейбористов…», а также пригрозила судом по обвинению в клевете за публикацию подобного рода утверждений. Мосли был в ужасе и объяснил Экклстоуну:

— Это большая ошибка. Надо было молчать.

Он понял, что нужно принимать срочные меры.

Пообедав с президентом ФИА в Челси, Уорд помчался на Даунинг-стрит к Пауэллу и Алистеру Кэмпбеллу, отвечавшему у Блэра за все контакты с прессой. Мосли передал, что официальным лицам лучше хранить молчание, «пока шум не уляжется». Вернувшись, Уорд сообщил:

— У них там полный кавардак. — Оба политика отказывались признать ошибку Хилла, который действовал по их указанию. — Они не желают меня слушать, — пожаловался он Мосли.

Уорд понял: желая защитить премьера, Пауэлл с Кэмпбеллом выставят Экклстоуна злодеем, а Блэра при необходимости убедят соврать.

— У тебя могут возникнуть проблемы, — сообщил Мосли Экклстоуну.

— Это никого не касается, — огрызнулся тот.

Он даже не подозревал, что финансирование политической партии вовсе не является личным делом каждого и подлежит общественному контролю.

Встревоженный Экклстоун облегчённо вздохнул, когда Мосли нашёл юридическую лазейку. По правилам, о пожертвованиях на сумму свыше 5 тысяч фунтов можно было не сообщать до официальной публикации финансового отчёта партии на следующий год. Экклстоун позднее вспоминал: «Я сказал этим клоунам, что, даже если меня припрут к стенке и приставят к виску пулемёт, я буду молчать о пожертвовании. А они в ответ: „Хорошо-хорошо. Мы тоже“».

Уорд позвонил Пауэллу и снова потребовал, чтобы правительство не давало никаких комментариев по поводу пожертвования. В привычном Экклстоуну узком мирке дельцов-единомышленников такая круговая порука была не в новинку, но теперь ему пришлось играть на чужом поле. В его команде выступали Алистер Кэмпбелл, которого политические противники считали беспринципным головорезом, и премьер-министр, гордящийся тем, что он, «весь в белом», активно борется с коррупцией. Окружению премьера совсем не улыбалось скрывать пожертвование. Мало того, Блэр уже велел своему лорду-канцлеру Дерри Ирвайну искать выход, не считаясь с интересами Экклстоуна.

Глава судебной власти страны посчитал, что признавать правду было бы «нелепо». Вместо этого он рекомендовал провести отвлекающий манёвр, а на Экклстоуна внимания не обращать. По совету Ирвайна Блэр с министром финансов Гордоном Брауном пошли на хитрость. Они велели генеральному секретарю партии Тому Сойеру написать лживое письмо главе комитета по стандартам публичной сферы сэру Патрику Нилу. В этом письме, посвящённом новому своду правил партийного финансирования, упоминалось, что лейбористы, ещё будучи в оппозиции, приняли пожертвование Экклстоуна и что «после выборов господин Экклстоун пожелал сделать второе пожертвование». Сойер выражал сомнение в приемлемости этого второго пожертвования. По его словам, лейбористы пока отказались принять деньги, опасаясь возможного конфликта интересов в вопросе табачной рекламы. Он спрашивал Нила, обоснована ли такая щепетильность.

Экклстоун так и не выяснил, знали ли Блэр с Сойером, что он ответил отказом на просьбу Леви продолжить финансирование партии, но сразу понял: письмо означает «полную катастрофу, поскольку явным образом ставит под сомнение и первое пожертвование».

Сойер отправил письмо 7 ноября. У Экклстоуна возникло ощущение полной неразберихи. Поражённый наивностью Блэра, он пожаловался Уорду: «Я имел дело с кучей политиков, и никогда ни с кем не было проблем. Вообще, я предпочитаю верить людям — тем более он же премьер-министр… Просто лейбористы ведут себя как детишки в песочнице, а тори — как матёрые гангстеры. Уж они-то мигом нашли бы выход».

В тот же день Дэвид Хилл начал изворачиваться. Он знал, в чём дело, но позднее объяснил, что своими уловками пытался сбить с толку журналистов.

9 ноября «Санди телеграф» разразилась сенсационной статьёй о пожертвовании Экклстоуна и его связи с брюссельскими экзерсисами правительства лейбористов. Никто ещё не знал, сколько именно заплатил Экклстоун. Началась «угадайка», в которой фигурировали цифры от 100 тысяч до 1,5 миллиона фунтов. В статье этот платёж называли обычной взяткой, поскольку Экклстоун всегда голосовал за тори и, по уверениям руководства консерваторов, ранее оказывал им финансовую поддержку. Вся анонимность испарилась за одну ночь. Воскресным утром уже все газеты трубили, что Экклстоун заплатил за помощь лейбористов.

— Меня поймали на сговоре с правительством, — будничным тоном сообщил он Мосли. — Ничего не поделать, и вообще мне плевать. Меня это не волнует.

Поскольку об Экклстоуне по-прежнему ничего толком не знали, всюду упорно повторяли старые мифы: угрозы, тайны, манипуляции и пресловутый шредер в кабинете. Избегая публичности, он создал себе образ нечистого на руку бизнесмена, который не стесняется никаких средств в борьбе с конкурентами, а в супруги взял женщину на 28 лет моложе и на столько же сантиметров выше ростом. Пресса всей планеты обрушилась на Экклстоуна, выставляя его злодеем, который дал взятку правительству. В теленовостях «коррупцию» иллюстрировало фото Экклстоуна и Мосли на Даунинг-стрит. У зрителя складывалось впечатление, что перед ним исторический момент: руководство «Формулы-1» удаляется, всучив взятку. В действительности же фотография была сделана на благотворительном мероприятии.

К вечеру воскресенья все попрятались, а на следующее утро, 10 ноября, Гордон Браун появился в радиоэфире «Би-би-си». На вопрос о пожертвовании он крайне неубедительно запирался и заявил, что ничего не знает о деньгах Экклстоуна. Ситуация вышла из-под контроля.

Патрик Нил ответил на запрос Сойера почти мгновенно. В тот же день вечером он написал, что, как бы в действительности ни обстояло дело, сам факт обсуждения пожертвований Экклстоуна ставит под сомнение репутацию партии и противоречит правилам. Таким образом, следует не только отказаться от второго пожертвования, но и вернуть первое.

На Даунинг-стрит воцарилась паника. Этого никто не ожидал. Так называемые политтехнологи рекомендовали выдать какую-то часть информации и минимизировать ущерб. Хилл выступил перед журналистами и признал, что Экклстоун пожертвовал лейбористам «более 5 тысяч фунтов». Это противоречило заявлению юристов из «Херберт Смит» и сильно ударило по Экклстоуну. Тот почти одновременно тоже выступил с заявлением, которое набросали Уорд и Мосли. Глава «Формулы-1» признал сам факт пожертвования, но добавил: «В ответ я не ждал и не получал никакой поддержки ни от „новых лейбористов“, ни от правительства». Вечером он посмотрел новости, а на следующее утро заглянул в газеты и «впал в ярость». Обоим заявлениям никто не поверил. Обман вышел наружу. Экклстоун жаловался, что лейбористам следовало соблюдать договорённость и молчать о пожертвовании.

Стихия влекла его по бурному морю, словно обломок затонувшего корабля. Правительство бросило своего союзника, и вся надежда была на Мосли.

— Чем они заняты? Выясни, что происходит, — велел Экклстоун, по привычке стараясь управлять событиями, а не реагировать на них.

Мосли снова отправил Уорда на Даунинг-стрит с просьбой публично поддержать Экклстоуна и защитить его от обвинений. К полудню ответа ещё не было, а они с Мосли, по занятному совпадению, как раз вели в Колнбруке дисциплинарное слушание по поводу столкновения Шумахера с Вильнёвом в Хересе. До того Экклстоун никогда не проводил мысленных параллелей между повсеместным мошенничеством в «Формуле-1» и уродливой ложью обитателей Вестминстера, однако в этом случае разбирательству обычной аварии сопутствовали всевозможные интриги.

Накануне слушания Экклстоун встретился с Шумахером и боссом «Феррари» Жаном Тодтом в одной из лондонских гостиниц. За ужином они признались, что в «Феррари» прослушивали переговоры между руководством «Уильямса» и Вильнёвом. Кто-то из менеджеров сообщил канадцу, что его догоняет Мика Хаккинен на «макларене» и финна нужно пропустить. Вильнёву сказали:

— Хаккинен нам очень помог. Не подводи меня, Жак. Мы это обсуждали.

Почти сразу Вильнёв пропустил Хаккинена вперёд и позволил тому выиграть гонку. Тодт сказал, что «Уильямс» и «Макларен» сговорились обеспечить нужный результат. Чтобы посильнее надавить на Мосли, расшифровку переговоров перед самым началом слушаний отправили в «Таймс». Как писала газета, руководство «Феррари» утверждало, будто бы Шумахер был вынужден устроить аварию, иначе заговорщики осуществили бы свой план. В ответ Фрэнк Уильямс и Деннис выразили «глубокую озабоченность» тем, что «Феррари» прослушивает чужие переговоры. По мнению одних наблюдателей, итальянцы просто хотели отвлечь внимание от выходки Шумахера, другие же усматривали здесь связь с борьбой, которую вели «Уильямс» и «Макларен» по поводу «Договора согласия». Экклстоун сказал Тодту, что записи ничего не изменят, и добавил:

— Я уже сказал Максу: Шуми не виноват. Думаю, он не станет спорить — Михаэлю нужно только правильно отвечать.

Шумахер кивнул. Он всё понял.

Во время слушания немец постепенно отступал под натиском Мосли. Он признался:

— Да, я видел, что Жак меня обходит, и подумал: «Нужно его остановить».

Размышляя над окончательным вердиктом, Мосли изменил свою первоначальную точку зрения.

— Решение должно пойти на пользу автоспорту, — сказал он Экклстоуну. — Нет смысла дисквалифицировать или сильно штрафовать Шумахера. Зрителям это не понравится.

В итоге Мосли объявил: Шумахер совершил свой манёвр «инстинктивно», и «в нём не было злого умысла. Это всего лишь грубая ошибка». Взамен дисквалификации он лишил Шумахера второго места по итогам чемпионата, отлично понимая, что жест этот — чисто символический, а также предписал ему в течение семи дней вести занятия по безопасности дорожного движения.

Собираясь покинуть здание вместе с Мосли, Экклстоун «случайно подслушал» чей-то разговор: оказывается, Алистер Кэмпбелл в беседе со специально приглашёнными журналистами заявил, будто бы Экклстоун внёс своё пожертвование, рассчитывая повлиять на политику лейбористов. «Блэр заговорил. Это просто свинство», — разозлился он.

На улице к нему сразу бросились журналисты и закричали, что Блэр подтвердил факт пожертвования.

— Если мистер Блэр сказал, значит, так оно и есть.

— Сколько денег вы внесли?

— Миллион фунтов.

Его признание произвело эффект разорвавшейся бомбы. На первых страницах газет красовались слова Экклстоуна, а на последних — новость об исключении Шумахера из итогового протокола за преднамеренное столкновение. В истории Британии имя Экклстоуна стало синонимом коррупционера. Остряки говорили «Берни» вместо «миллион фунтов», а в политических кругах здание на Даунинг-стрит десять окрестили «Бернис-инн» — «Забегаловкой Берни» — в честь популярной в 60-е и 70-е годы сети ресторанов. Министр внутренних дел Джек Стро пошёл против линии партии и публично признал, что Блэру «было известно о втором предложении мистера Экклстоуна во время их встречи на Даунинг-стрит», после чего тут же исчез с экранов.

Чтобы подвести черту под этим кошмаром, Кэмпбелл организовал первое интервью Блэра после вступления в должность. Речь премьер-министра была тщательно отрепетирована. Всю вину он возложил на Экклстоуна. Блэр заявил: «Ещё до того, как журналисты заинтересовались этой историей», лейбористы уведомили Экклстоуна, что, несмотря на его «серьёзные намерения» пожертвовать ещё миллион, «они не могут более принимать от него финансирование». По словам премьера, правительство обратилось к Нилу за консультацией по поводу первого пожертвования уже после этого, а теперь, разумеется, вернёт Экклстоуну деньги. Желая окончательно склонить аудиторию на свою сторону в споре с продавцом подержанных автомобилей, Блэр закончил выступление словами: «Я-то всё-таки человек честный». Ложь спасла премьера, но испортила репутацию Экклстоуна.

«Меня бросили на произвол судьбы», — жаловался он. Если раньше Экклстоуна не волновало, что о нём говорят, то теперь каждое слово стоило немалых денег. Обвинения в коррупции ставили эмиссию под угрозу.

«Они постоянно ищут грязь, — злился он на журналистов, — но люди всё равно купят акции компании, которая приносит прибыль. Это главное».

Чтобы восстановить подпорченную репутацию, Мосли написал от его имени в «Таймс»: «Я финансировал кампанию лейбористов, поскольку считаю мистера Блэра человеком выдающихся личных качеств. С развязанными руками он сможет принести колоссальную пользу нашей стране». По словам Экклстоуна, он хотел обеспечить лейбористам свободу от профсоюзов «без всяких дополнительных условий». Он напоминал также, что в прошлом году заплатил 27 миллионов фунтов в качестве налогов «за право жить в Англии, а не в каком-нибудь „налоговом оазисе“». Экклстоун настаивал: как налогоплательщик он должен «иметь равные со всеми права» и жертвовать деньги «любой партии по своему усмотрению. Любые ограничения станут возмутительным и абсурдным нарушением моей свободы — словно я что-то нарушил». В интервью «Таймс» Экклстоун пояснил, что нынешний премьер, как и он сам, придерживается «антиевропейских» убеждений, а пожертвование он внёс, разозлившись на оскорбительную для Блэра рекламную кампанию тори с «взглядом дьявола»{19}.

В другом случае он высказался яснее, ведь под сомнение ставилась его честность: «Я просто хочу сохранить репутацию прямого и откровенного парня, который никогда никого не обманет — я ведь не обманывал! Для меня репутация дороже денег. Пусть меня запомнят человеком, чьё рукопожатие — лучшая гарантия». В своё время один из Ротшильдов с усмешкой вспоминал, как в лондонском Сити была в ходу присказка «и моё слово тому залог», на что сам он неизменно отвечал: «Я всё же предпочёл бы залог». Доверять политикам — невероятная наивность…

Экклстоун ждал, что его объяснения примут за чистую монету. Он совершенно не представлял себе всю циничность электората. К тому же мало кто поверил его заявлению: «Притворяться добреньким, чтобы чего-то добиться, — это не для меня… Я нацелен на результат. Мне нравится честно вести бизнес, и неважно, что обо мне думают… У меня достаточно денег — продаваться незачем… Я всегда поступал честно. Я простой парень, который занят своим делом и никогда никого не обманывал».

Для успеха эмиссии очень важно было сохранить честное имя. Дела же шли хорошо, как никогда. Кристиан Фогт только что заключил с французской телекомпанией «Канал-плюс» десятилетний контракт на 500 миллионов долларов.

Надежды исправить положение письмом в «Таймс» похоронил Рон Деннис: «Я не верю, что такой скряга, как Берни, у которого каждый пенни на счету, просто выложит миллион из собственного кармана». По его мнению, вся эта история показала: Экклстоун, как в «Звёздных войнах», «перешёл на тёмную сторону». В тот же день они встретились, чтобы обсудить все разногласия.

«С Берни всегда всё понятно, — говорил ранее Деннис. — Ради прибыли он ни перед чем не остановится. Он просыпается утром в хорошем настроении, только если знает, что я просыпаюсь в плохом, ведь он снова меня обманул».

Про эмиссию можно было пока забыть, но Экклстоун не желал сдаваться и повторил своё предложение: 10% акций — командам и 10% — ФИА. «Берни ничего не даёт просто так. С ним всегда нужно биться», — напомнил себе Деннис и отказался. Неприятности Экклстоуна доставляли ему удовольствие. Если проблем станет больше, то больше станет и его доля акций — ну, или эмиссия просто сорвётся.

Так и не договорившись с Деннисом, Экклстоун обнаружил в голосовой почте целое море сообщений — в том числе отчаянные призывы Славицы позвонить ей в Хорватию. Жена была в страшном расстройстве: одна из местных газет опубликовала подробный отчёт о её бурной юности, снабдив его пикантными фотографиями. Журналист Момир Благоевич — в прошлом фотограф и любовник Славицы — рассказывал, что она была проституткой, а спецслужбы наняли её и подсунули Экклстоуну. Сам Берни поверил истовым клятвам жены и счёл публикацию лживой и оскорбительной. Он знал, что Славица когда-то позировала обнажённой, и лишь твердил своё: «Мне неважно, кем человек был. Важно, кто он сейчас».

Экклстоун связывал и шантаж со стороны Благоевича, и упрямство Денниса с громкой историей про миллион фунтов.

— Я искренне жалею, что лейбористы не взяли у меня миллион, — сказал он в интервью «Санди миррор». — Теперь они его вернули, и каждый псих требует свою долю.

Страсти улеглись, и Экклстоун понял: Блэр — куда более ловкий делец, чем он сам, а Вестминстер гораздо круче Уоррен-стрит. «Я играл на деньги, а Блэр — на фишки, — признался он самому себе. — Блэр сплутовал, потом они сами выпутались, а меня решили похоронить». По зрелом размышлении, если кого и можно было винить, то Мосли — а он переживал ещё сильнее Экклстоуна. Все надежды на поддержку лейбористов лопнули как мыльный пузырь. Экклстоун расстроился: «Я хотел помочь Максу, а вышло только хуже».

Они сошлись на том, что политикам доверять нельзя. Экклстоун не нарушал закон, не делал ничего плохого, а они постоянно врали и никогда не держали слова. Он не пожелал пойти к сэру Патрику Нилу и рассказать, чего рассчитывал добиться, жертвуя миллион. Сам он объяснял свой отказ так: «Если придёшь — потом не отвяжешься».

Однако пыль так до конца и не осела. В прессе и среди политиков слова «Экклстоун» и «Формула-1» отныне ассоциировались с подкупом. К ужасу Славицы, один из учеников школы, где занимались их дочери, выступил на занятии с докладом о попытке Экклстоуна дать взятку лейбористам.

— Этот Блэр просто мерзавец, — сказала она.

Экклстоуну прислали чек на миллион фунтов, и он не предъявлял его к оплате до последнего дня. Из-за попыток запретить рекламу табака ему ещё пять лет пришлось то отменять гонки, то угрожать их отменой.

Прослышав о проблемах Экклстоуна в Лондоне, оживились и брюссельские бюрократы. Тщательно изучив документы, юристы ван Мирта постановили: сложная система контрактов обеспечивает Экклстоуну полный контроль над автоспортом и исключает всякую конкуренцию. Ван Мирт направил Экклстоуну официальное уведомление, что компания «Формула-уан холдингс» «злоупотребляет преимуществами своего положения в интересах „Формулы-1“». В её контрактах с автодромами имелись пункты, ограничивающие проведение других гонок и телетрансляции любых мероприятий, кроме «Формулы-1». При полном отсутствии прозрачности всё это выглядело подозрительно, а «Договор согласия» лишь усугублял ситуацию и был признан «серьёзно препятствующим конкуренции».

Сильнее же всего бюрократа из Евросоюза возмутил «непомерный» пятнадцатилетний контракт с ФИА. По правилам ЕС любое соглашение сроком действия более пяти лет являлось «серьёзным нарушением антимонопольного законодательства» — за это полагался штраф. Ван Мирт заключил, что «Формула-уан холдингс» не имеет права выпускать акции и вообще не может продолжать свою деятельность без внесения существенных корректировок.

В поисках объяснения предвзятости ван Мирта Экклстоун вдруг вспомнил про стычку по поводу Гран-при Бельгии в Спа-Франкоршам. 1 декабря 1997 года правительство Бельгии, в котором большинство составляли фламандские социалисты, запретило рекламу табака на гонках «Формулы-1». В ответ Экклстоун исключил из календаря 1998 года гонку на автодроме во франкоязычной части Бельгии. Он заявил, что решение будет пересмотрено только после отмены запрета. Не желая потерять 27 миллионов долларов дохода, власти этого франкоязычного региона обратились с просьбой снять запрет, но фламандец ван Мирт отказался. Наплевав на конфиденциальность, он раскритиковал «Формулу-1» в «Уолл-стрит джорнал» и обнародовал личную переписку с Мосли и Экклстоуном. Столь явная предвзятость комиссара подрывала авторитет Евросоюза. Мосли был только рад ввязаться в драку и направил в Европейский суд жалобу с требованием извиниться и компенсировать издержки. Присланное ван Миртом уведомление, по мнению президента ФИА, «изобиловало фактическими ошибками».

Экклстоун понимал: урегулирование этого вопроса может занять долгие годы. Чтобы ускорить процесс, они с Мосли привели довод, который когда-то убедил Тони Блэра. Мосли пригрозил, что если Европейская комиссия попытается диктовать им условия, то «Формулы-1» в Европе больше не будет. В подтверждение он приводил простую арифметику: лишь пятнадцать из 113 стран — членов ФИА входили в Евросоюз; его граждане составляли только одну пятую всей телевизионной аудитории гонок. По мнению Мосли, Европа потеряет от переезда «Формулы-1» гораздо больше, чем организаторы.

Экклстоун публично поддерживал своего соратника, но в глубине души опасался издержек и противодействия команд. Мало кто верил в его способность организовать гонки в Южной Корее, Малайзии и Китае. Как заявил газетам какой-то компетентный источник, «финансовый кризис положил конец „азиатской мечте“». Он же предсказывал, что «влияние Экклстоуна уже никогда не будет таким, как прежде».

Рон Деннис исходил ядом. В 1998 году он сумел продать «Мерседесу» 40% акций «Макларена» за 200 миллионов долларов и теперь не сомневался, что заработает куда больше, как только ван Мирт заставит Экклстоуна с Мосли ослабить хватку.

Даже не привыкший отступать Экклстоун понял: пришло время компромиссов. Поскольку эмиссия всё равно не состоится, он вполне мог пообещать командам 10% акций — по 1% каждой, — да ещё и сдобрить своё предложение половиной доходов от телеправ. В мае 1998 года в Монако десять из одиннадцати владельцев команд наконец-то подписали «Договор согласия», однако Экклстоун хотел продлить срок его действия до десяти лет, что бы там ни утверждала Европейская комиссия. Последний, тридцать шестой, вариант договора не подписал пока только он сам.

Справиться с ван Миртом было сложнее. Начать предстояло с жалобы Айзеле.

— Бывают люди, которых невозможно переубедить, — сказал Экклстоун. — Придётся с ним договариваться.

В июле 1997 года посредник организовал встречу Айзеле и Экклстоуна в Германии. Экклстоун пообещал, что если Айзеле отзовёт свою жалобу, то они могут вместе делать телевизионную программу обо всех видах автоспорта, кроме «Формулы-1». Немец отказался.

— Думаешь, тебе по силам меня одолеть? — спросил Экклстоун.

Тот кивнул.

Через месяц они встретились снова — теперь в принадлежащем Экклстоуну отеле в Гштаде. На этот раз договорились, что Айзеле отзовёт жалобу за 5 миллионов долларов.

Экклстоун выставил ряд условий. Он хотел гарантий, что не потратит деньги понапрасну, и решил выплачивать их частями. Полмиллиона предполагалось перевести сразу, а остальную сумму — двумя платежами: первый — когда жалоба будет отозвана, а второй — после эмиссии акций. Кроме того, Экклстоун требовал сообщить, кто платил адвокатам. Айзеле отказался назвать своих сообщников, а остальные условия принял и написал номер счёта, на который нужно перевести деньги. Экклстоун отметил, что счёт в швейцарском банке и на частное лицо. «Выбрал бы лучше врага себе по зубам», — бросил он в беседе со своим адвокатом. Айзеле получил первый платёж и угодил, по мнению Экклстоуна, в крайне щекотливое положение.

К этому моменту все уже поняли, насколько шатки позиции Экклстоуна. Патрик Петер, занимавшийся различными автоспортивными проектами во Франции, хотел получить телевизионные права на гонки «Гран-туризмо» и подал в брюссельский суд жалобу, что его не пускают на европейские автодромы. В частном порядке он предлагал Экклстоуну возместить ущерб, переведя 14 миллионов фунтов на счёт одной панамской корпорации.

Объявился и ещё один стервятник из Европейской комиссии. Греческий чиновник Панайотис (он же Панос) Адамопулос причислял себя к «гвардии ван Мирта». Он предупредил Мосли:

— Вы и не представляете, с кем связались.

Адамопулос обещал поспособствовать решению проблем, если его пригласят на Гран-при Монако. Мосли согласился, но грек хотел привезти ещё и всю свою семью. В итоге Мосли обеспечил ему полный пакет услуг и билеты на четверых общей стоимостью 16 тысяч долларов, но он и предположить не мог, что Адамопулос уедет, не оплатив ни единого счёта. «Такие люди легко продаются», — заметил Экклстоун и оказался прав: в 2006 году чиновник получил в Греции срок по обвинению в шантаже.

Сомневался он и в честности ван Мирта — тот принял участие в съёмках программы «Панорама» на «Би-би-си», где обвинял Экклстоуна в финансовых махинациях и попытке подкупа лейбористов. Мосли хотел подать на «Би-би-си» в суд, но его товарищ возразил:

— Незачем.

Критика его больше не волновала. Экклстоун думал, как обойтись без акционирования.

Решение предложил Карл Эссиг из банка «Морган Стэнли»: вместо акций можно выпустить облигации. «Формула-уан груп» продаст банкам облигации на 2 миллиарда долларов, и Экклстоун получит свои деньги, а потом «Формула-уан администрейшн» погасит облигации из поступлений. Основной трудностью было убедить потенциальных инвесторов в надёжности «Формулы-1». Впрочем, по всем мыслимым показателям предприятие смотрелось здоровее некуда. По отчётам за 1998 год компании принесли Экклстоуну 122 миллиона фунтов прибыли при обороте в 244 миллиона. Трансляции собирали почти 5 миллиардов просмотров в 131 стране — этим и объяснялись колоссальные доходы. Долгосрочные телевизионные контракты гарантировали стабильную прибыль в будущем. Была, правда, одна тонкость: Эссиг предлагал Экклстоуну погасить облигации за счёт эмиссии — для банков это означало серьёзные риски. По словам Кристиана Парслоу, «Саломон бразерс» — крупнейший мировой игрок на рынке облигаций — на такое не пойдёт.

— Есть серьёзные проблемы с табаком и ЕС, — говорил он, умалчивая о непреодолимом препятствии: Парслоу и кое-кто из владельцев команд на дух друг друга не переносили.

Желая переубедить инвесторов, Экклстоун обратился за помощью к Мосли. Тот пребывал в нерешительности. Он хотел помочь Экклстоуну, но при этом опасался, что «экономический потенциал автогонок почти исчерпан». В «Формуле-1» разбогатели все, даже Эдди Джордан. На матче «Ковентри» ирландец познакомился в VIP-ложе с директором инвестиционного фонда «Уорберг-Пинкас» и убедил того вложить деньги в свою умирающую команду.

— Этот банкир вообще ничего не соображает, — заявил Джордан, получив от него 40 миллионов фунтов.

Ещё громче он смеялся, когда сумел выкупить у банка эти 40% акций за мизерную сумму, потом перепродал команду уже другому банку. Впрочем, в мае 2001 года ему стало не до смеха. Джордан затеял тяжбу против компании «Водафон», которая якобы нарушила условия трёхлетнего спонсорского контракта на сумму 150 миллионов долларов. Однако судья Лэнгли постановил: «Из документов очевидным образом следует, что показания [мистера Джордана] не заслуживают доверия», а про поданные Джорданом в суд письменные заявления сказал: «Они не соответствуют истине, о чём было известно мистеру Джордану».

Мосли злило, что, несмотря на финансовую состоятельность, команды постоянно ссорятся. Сильнее всех его бесил Рон Деннис — Мосли считал его самодовольным хапугой, который раз в полгода нанимал людей перемывать гравий на дорожке у своего дома. Идея Денниса, будто «Формулой-1» должны управлять команды, казалась президенту ФИА абсурдной. Тем не менее, желая помочь Экклстоуну, он пригласил главу «Макларена» поужинать в «Пуассонри» — известный рыбный ресторан в Южном Кенсингтоне. Деннис приглашение принял, хотя и считал Мосли человеком исключительно умным, но при этом слишком изнеженным и ненадёжным.

Желая польстить собеседнику, Мосли рассыпался в похвалах спортивным успехам «Макларена».

— Тебе не стоит волноваться, — говорил он. — Ты богат и женат на красавице. Нам незачем постоянно ссориться.

Эти проповеди только раздражали Денниса. «Они постоянно талдычили, что мне повезло, что у меня всё есть. Я ведь заработал это непосильным трудом. И ещё я старался на благо всех команд».

Мосли продолжал увещевать, а Деннис припомнил, как они с Экклстоуном высмеивали и унижали его в прошлом. «Я не понимал мотивов Мосли. Он возглавлял ФИА и в то же время угрожал увезти „Формулу-1“ из Европы. По-видимому, Мосли сговорился с Экклстоуном».

Деннис хотел, чтобы команды управляли «Формулой-1» или хотя бы получали значительную долю доходов. На меньшее он был не согласен. Поначалу глава «Макларена» отвечал коротко, словно важничал. В конце концов президент ФИА всё понял. «Это я не дал Берни провернуть эмиссию», — хвастался Деннис, довольный, что не позволил Экклстоуну сорвать огромный куш. Мосли же никогда не забывал едкую фразу Экклстоуна: «Как только я уступлю командам один процент бизнеса, они возмутятся: почему у кого-то осталось ещё девяносто девять?»

Ужин закончился на минорной ноте. По мнению Мосли, его собеседнику стоило бы обратиться к психиатру. Он не осуждал Денниса, а Экклстоуну сказал: «Мне его жаль».

Сам Деннис тоже не был в восторге от президента ФИА. Тем не менее Мосли с Экклстоуном убедили главу «Макларена», что планы по акционированию всё ещё в силе и свою долю он получит. От Денниса требовалось только поддержать предложенный «Морган Стэнли» выпуск облигаций.

16 ноября 1998 года Экклстоун в сопровождении Денниса, Луки Монтеземоло и Марко Пиччинини явился на первую презентацию, организованную Эссигом в Лондоне. Деннис согласился прийти, поскольку «Берни заверил меня: выпуск облигаций пойдёт на пользу командам».

Сам Экклстоун утверждал: «Я попросил помощи у Денниса, и он выступил куда лучше меня». Монтеземоло приехал, «так как Берни обещал поделиться со всеми». Все четверо клялись, что тесно сотрудничают на благо их взаимовыгодного предприятия. Эссиг надеялся таким образом развеять «необоснованные и недостоверные слухи».

Сложнее всего обстояло дело с претензиями ван Мирта. Как правило, Европейская комиссия старалась решать такие вопросы путём переговоров, и Экклстоун распространил на презентации заявление, адресованное банкирам из Сити. В нём утверждалось, что «все отмеченные Комиссией недостатки либо уже устранены, либо могут быть легко устранены в будущем». Фактически он повторил опубликованные в «Файнэншел таймс» уверения Стивена Маллинса, будто бы «осталось исправить лишь пару мелочей».

Ван Мирту заявление Экклстоуна не понравилось. Комиссар ЕС жаждал полномасштабной битвы и с готовностью объявил журналистам, что Экклстоун ошибается. «Нарушения не устранены», — утверждал он, понимая: теперь Лондонская биржа не допустит выпуска облигаций.

На той же неделе, когда нью-йоркский хедж-фонд «Лонг терм кэпитал менеджмент» понёс рекордные убытки в 1,6 миллиарда долларов, рейтинговые агентства зажгли красный свет облигациям «Формулы-1». Экклстоуну о вердикте Сити сообщила прямо у него в кабинете симпатичная американка Робин Сондерс из принадлежащего правительству Германии «Вестдойче ландесбанк» — Эссиг обращался к немцам с предложением купить облигации.

— Сделка не состоится, — объявила Сондерс.

Деловая репутация Экклстоуна была поставлена под сомнение. Его консультанты, которых много критиковали за бестолковое ведение дел, так и не сумели убедить инвесторов из Сити, что «Формула-1» — надёжное предприятие и стоит 2 миллиарда долларов. Через пару дней отдел продаж «Морган Стэнли» объявил: «Поднялся большой шум. Слишком рискованно». Эссиг признал своё поражение.

Экклстоун был в замешательстве. Банкиры постоянно нарушали обещания. Он объяснял:

— Они занимаются разными компаниями, но не понимают сути их бизнеса. Самое странное, что они сначала хотят разобраться, как бизнес работает, чем он живёт, а потом требуют всё поменять.

Рон Уокер предложил Экклстоуну поговорить с Брайаном Пауэрсом — главой австралийской медиакорпорации «Джон Ферфакс» и директором инвестиционного фонда «Хеллман и Фридман», штаб-квартира которого находилась в Сан-Франциско.

— Пауэрса прозвали «стервятником», — сказал Уокер, чтобы Экклстоун понял, с каким серьёзным человеком предстоит иметь дело.

Как выяснилось, Пауэрс прекрасно понимает всю привлекательность «Формулы-1». У этого несложного бизнеса были понятные источники дохода: автодромы, Макнелли с его «Оллспортом», спонсоры и телевидение, а также ежегодные поступления в 400 миллионов долларов. Сложность заключалась в том, что только Экклстоун умел гасить конфликты между сумасбродными боссами команд.

— Какой инвестор тебе нужен? — спросил у него Пауэрс в начале 1999 года.

— Слепой, глухой и тупой, — ответил Экклстоун.

— А если из трёх этих качеств у него будет только два? — уточнил немного смущённый Пауэрс.

— С таким можно иметь дело.

Они встречались в общей сложности восемь раз. Экклстоун продемонстрировал, что превосходно разбирается в мельчайших деталях, но у него нет ни бюджета, ни вменяемого прогноза доходности. Речь зашла о цене, и после долгого «выкручивания рук» Пауэрс объявил: 1,4 миллиарда, которые просит Экклстоун, «это слишком много, тем более ещё идёт разбирательство с ЕС».

Пришлось возвращаться к банкирам. Экклстоуна утешало одно: «Морган Стэнли» уже никуда не денется, поскольку, ввязываясь в историю с облигациями, он получил с банка письменное обязательство отыскать 2 миллиарда долларов. Выхода не было. «Морган Стэнли» нуждался в спасителе, и тут на помощь пришла Робин Сондерс. Экклстоун наконец-то нашёл банкира, который поверил в его предприятие.

— Мы сможем избавиться от «Морган Стэнли»? — спросил он.

— Нет, — ответила Сондерс. — Они работали целый год, и незачем всё переделывать.

Экклстоун строго-настрого запретил выносить из здания на Принсес-Гейт любые документы (в те времена это было весьма необычно), что добавляло работникам банка головной боли.

Копаясь в отчётности «Формула-уан администрейшн», Сондерс отметила, что ФОА за год получила от автодромов 150 миллионов долларов, а с продажи телетрансляций в 1997 году — 219 миллионов.

Недавно Мосли опубликовал цифры за 1996 год. Как выяснилось, «Формулу-1» посмотрело в общей сложности 40,99 миллиарда зрителей из 202 стран — больше, чем футбол и Олимпийские игры. В 1999 году ФОА заработает 241 миллион долларов, к 2004 году планирует выручить ещё 1,5 миллиарда. Больше половины всех этих денег шло лично Экклстоуну. В дальнейшем, в период с 2005 по 2010 год, общая выручка компании составит около 2,3 миллиарда долларов.

По мнению Сондерс, первый транш должен пройти без проблем. Главную трудность представлял сам Экклстоун. Ни один инвестор в Сити не поверит, что этот человек зарабатывает такую кучу денег, и тут нет никаких подводных камней. Ей предстояло просмотреть контракты Экклстоуна с телекомпаниями, автодромами, спонсорами и командами. Каждый контракт нужно было проверить и убедиться, что права действительно принадлежат Экклстоуну, а не ФИА, и это должным образом задокументировано. В случае сомнений требовалось подтверждение за подписью Мосли.

— Макс нам очень помог, — сказала она Экклстоуну.

Чтобы обеспечить поддержку банков из Сити и снизить собственные риски, Сондерс уменьшила общий объем займа до 1,4 миллиарда долларов и гарантировала держателям облигаций, что «Вестдойче ландесбанк» и «Морган Стэнли» их погасят. Экклстоун согласился выплатить банкам 400 миллионов сразу, а оставшийся миллиард (плюс 8% за пользование кредитом) — до ноября 2010 года. Высокая ставка стимулировала Экклстоуна быстрее рассчитаться с кредиторами.

Перед выпуском облигаций компания «Формула-уан администрейшн» была переименована в «Формула-уан менеджмент» (ФОМ). 28 мая 1999 года представители банков скрепили сделку своими подписями и отправились в ресторан её отмечать — но без Экклстоуна. Пока готовили сделку, он постоянно торопил Сондерс, но в конце всё же воздал ей должное: «Она всех подгоняла пинками и добилась результата». Мало того, благодаря ей бывший спекулянт с Уоррен-стрит обрёл финансовую респектабельность. Для Экклстоуна это был прорыв.

На следующее утро Экклстоун позвонил Сондерс и сказал:

— Я дрянной мальчишка.

— Что случилось?

— Ложусь на тройное коронарное шунтирование.

— Когда?

— Сегодня.

— Я сейчас выброшусь из окна! — воскликнула Сондерс.

Позднее она призналась: «Это был самый жуткий день в моей жизни».

Скрупулёзно изучив финансовые обстоятельства, она полагала, что здоровье шестидесятидевятилетнего главы предприятия было исследовано в рамках программы по страхованию ключевых лиц. Если он не переживёт операцию, кому-то придётся за это ответить.

По странному совпадению тем же утром Экклстоуну впервые за несколько месяцев позвонила Туана Тан.

— В чём дело? — В голосе всё ещё любимого мужчины ей послышался страх.

Он объяснил ситуацию и сказал, что очень боится умереть в тот самый миг, когда по-настоящему разбогател.

— Я буду молиться за тебя, — пообещала Туана.

После обеда Сондерс сообщили: операция прошла успешно, однако об открывшемся ночью у Экклстоуна внутреннем кровотечении она так и не узнала. Три недели спустя он уже заявлял:

— Я прекращу работать, когда меня опустят в могилу — а это ещё нескоро.

Пока Экклстоун приходил в себя после операции, 30 июня 1999 года ван Мирт неожиданно вынес решение: «Мы обнаружили признаки серьёзных нарушений антимонопольного законодательства ЕС, которые могут повлечь за собой крупные штрафы». ФИА и Экклстоун обвинялись в установлении монополии и устранении конкурентов с целью получения сверхприбылей. ФИА, по словам ван Мирта, «злоупотребляет своей властью» в интересах Экклстоуна и не должна более передавать ему права на телетрансляции каких-либо автоспортивных мероприятий. Мало того, ван Мирт объявил ничтожным соглашение с ФИА, по которому Экклстоун получил все права. У инвесторов, доверивших Берни почти 1,5 миллиарда долларов, появился серьёзный повод для беспокойства: «пара мелочей» грозила обернуться полным крахом «Формулы-1».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.