ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Первая книга Уильяма Сомерсета Моэма (1874–1965), роман «Лайза из Ламбета», увидела свет в 1897 г.; последняя прижизненная публикация, автобиографические заметки «Взгляд в прошлое», печаталась осенью 1962 г. на страницах лондонской «Санди экспресс». В 1964 г. маститый писатель подвел черту: «Я давно уже перенес на бумагу все, что у меня было, и отложил перо в сторону». Однако же старый мэтр, более полувека отслуживший английской изящной словесности, не удержался и посетовал: «Меня, правда, взяла досада, что я не успел закончить новую книгу…»

Между этими двумя вехами умещается впечатляющий литературный труд — множество романов, рассказов, эссе, пьес, очерковых книг, критических выступлений и т. п. — и долгая человеческая жизнь, в целом благополучная, отмеченная бесконечными путешествиями, встречами, жадным вниманием к многообразию мира и людей.

Сам мастер сказал на закате лет: «Жизнь у меня была полная, интересная».

Здесь необходимо уточнение. При том, что Моэм отнюдь не был аскетом и понимал толк в чувственных радостях существования, жизнь его была отдана творчеству, слову, о чем он сам писал с присущей ему определенностью в книге «Подводя итоги» (1938), этом необычном для английской литературы соединении автобиографии, свободного эссе об искусстве, осторожной исповеди и эстетического трактата: «В каждом человеке я вижу не самоцель, а материал, который может пригодиться мне как писателю». Такой материал видел он и в собственной жизни.

Моэм родился в Париже в семье юрисконсульта британского посольства, рано осиротел (в 1882 г. умерла мать, через два года — отец) и был отправлен в Англию, к дяде со стороны отца — священнику в городке Уитстебл, графство Кентербери. Дядя отдал его в школу-интернат для мальчиков «Кингз скул». Об этом периоде жизни будущего писателя можно получить представление по его романам «Бремя страстей человеческих» (1915) и «Пироги и пиво, или Скелет в шкафу» (1930). В первом описаны переживания ранимого увечного мальчика (в отличие от героя романа юный Моэм страдал не хромотой, а заиканием), одинокого среди грубоватых здоровых сверстников. Во втором выведен самодовольный подросток, неглупый, наблюдательный, зараженный предрассудками своей провинциальной родни — викария и его жены, одновременно чванливый и робкий, конформист и протестант. Много позже, в предисловии к «Записным книжкам» (1949), Моэм, говоря о себе в третьем лице, сказал, что рассуждения и наблюдения «очень молодого человека», которые «кажутся сейчас глупыми и утрированными», «выражали его бунт против взглядов и привычек, принятых в той среде».

Недоучившись, он шестнадцатилетним юнцом отправился пополнить образование в немецкий университетский город Гейдельберг. В это время Моэма притягивала духовная стезя, но, обнаружив у себя влечение к лицам одного с ним пола, он отказался от карьеры священника и, вернувшись на родину, поступил в медицинский колледж при лондонской больнице Св. Фомы, где проучился пять лет. Как студенту-практиканту, ему приходилось иметь дело с самыми разными пациентами и посещать кварталы лондонской бедноты. Этот опыт лег в основу романа «Лайза из Ламбета», благожелательно встреченного критикой, и тогда Моэм сделал не столько даже решительный, сколько рискованный шаг: поставил на медицине крест, чтобы стать профессиональным писателем.

Несколько романов, написанных следом, денег не принесли и прошли незамеченными. Моэм обратился к драматургии. Его пьесы не сразу попали на сцену, но, попав, прочно на ней утвердились, и после громкого успеха комедии нравов «Леди Фредерик» (1907) он превратился в преуспевающего автора.

С началом Первой мировой войны С. Моэм отправился переводчиком при автоколонне Красного Креста во Францию, откуда обстоятельства забросили его в США. В 1916 г. он предпринял свое первое масштабное путешествие — плаванье к островам южной части Тихого океана. Вернувшись в Америку, он женился на Сейре Уэлкам, которая родила ему дочь и с которой он разошелся в конце 1920-х гг. До конца войны ему выпало еще одно дальнее путешествие по тайной казенной надобности. Стремясь принести своей стране посильную пользу, он согласился выполнить для британской контрразведки несколько деликатных поручений, для чего посетил Италию, Швейцарию — и Россию, где его заданием было уговорить Временное правительство продолжать военные действия. В отношении успеха своей миссии Моэм заведомо не питал никаких иллюзий и оказался прав, а специфику «тайной войны» в ее отнюдь не романтической, но гротескной и нередко бессмысленной реальности изобразил в новеллах сборника «Эшенден, или Британский агент» (1928).

Десять послевоенных лет Моэм провел в Англии. В 1928 г. он приобрел на французском Лазурном берегу виллу «Мореск» («Мавританка»), которая стала его постоянной резиденцией. Там писателя и застала Вторая мировая война.

Тогда Моэм еще раз взялся за тайную миссию, оставшись с секретным заданием в оккупированном немцами Париже. В чем состояло задание — неизвестно, зато известно, что писателю пришлось скрываться и тайком пробираться в Англию, бросив во Франции немалое движимое и недвижимое имущество. Но прежде чем бежать морем из захваченной Германией страны, он выпустил книгу очерков «Сражающаяся Франция» (1940). Британское военное ведомство предложило Моэму отправиться в США — рассказать американцам о сражающейся Англии. И в октябре 1940 г. писатель прилетел в Нью-Йорк. Он прожил в США в Калифорнии до середины 1946 г., затем возвратился на свою потрепанную, однако уцелевшую виллу. На Лазурном берегу он прожил до конца своих дней, хотя по-прежнему много путешествовал, а каждое лето, пока позволяло здоровье, проводил в Англии, в Дорчестере.

Патриотизм парадоксальным образом сочетался в Моэме с качествами, присущими тем, кого называют «гражданином мира», — тягой к перемене мест, способностью проникать в «земли чужой язык и нравы», любовью к Средиземноморью. Он вообще жаловал Старый Свет, особенно Испанию и Италию, но первое место в его привязанностях занимала Франция: в этой стране он родился, в ней же и умер. Ближе Франции ему была только Англия: жил и умер он подданным Британской короны, служил родине пером и умом и вернулся туда после смерти: урна с прахом Моэма, согласно его завещанию, захоронена у стены построенной на его деньги и носящей его имя библиотеки «Кингз скул».

Наследие Моэма обеспечило ему законное место среди старших и младших современников, мастеров английской литературы завершившегося столетия, — Д. Голсуорси, Дж. Б. Шоу, Г. Уэллса, Р. Киплинга, Г. К. Честертона, Д. Г. Лоуренса, Вирджинии Вулф, Э. М. Форстера, О. Хаксли, Д. Кэри, И. Во, Л. П. Хартли. Очень разные художники, державшиеся подчас диаметрально противоположных точек зрения на назначение и природу искусства, все они, в конечном счете, служили одному и тому же: приумножению английской литературы.

К своему ремеслу писателя Моэм относился взыскательно, ревностно и здраво. Он понимал и Признавал субъективный характер творчества: «Все свои грехи и безумства, несчастья, выпавшие на его долю, любовь без ответа, физические недостатки, болезни, нужду, разбитые надежды, горести, унижения — все это он (творец. — В С.) волен обратить в материал и преодолеть, написав об этом… Все недоброе, что с ним может случиться, он властен изжить, переплавив в строфу, в песню или в повесть. Из всех людей только художнику дана свобода». В то же время Моэм требовал для такой свободы четких границ, неоднократно подчеркивая, что книги пишутся для того, чтобы их читали. Равняться на читателя, по его глубокому убеждению, следовало не столько затем, чтобы книги продавались и приносили автору средства на жизнь (хотя этот аспект творчества он отнюдь не игнорировал), сколько с целью реализовать нравственный смысл литературы как искусства слова: «Ценность искусства — не красота, а правильные поступки».

Созданное Моэмом отмечено известной сдержанностью, остраненностью и рационализмом в передаче биения жизни. Может быть, лучше всех своих критиков понимал это и сказал об этом он сам: «…в произведениях моих нет и не может быть той теплоты, широкой человечности и душевной ясности, которые мы находим лишь у самых великих писателей» («Подводя итоги»). Но в его книгах, выдержавших испытание временем, ставятся большие, общечеловеческого и общефилософского плана, проблемы. Ответы Моэма бывали парадоксальными, подчас спорными, но в любом случае привлекательна художническая честность автора в подходе к решению этих проблем — вплоть до откровенного признания, что он и сам не знает ответа, а если и предлагает собственную точку зрения, то просит не считать ее истиной в последней инстанции. Да и существуют ли исчерпывающие ответы на некоторые волновавшие Моэма и, следовательно, его персонажей вопросы? Литература, по крайней мере, и по сей день едва ли скажет тут последнее слово.

К примеру, вопрос вопросов — «что такое вообще жизнь, и есть ли в ней какой-то смысл» (роман «Острие бритвы», 1944) — преследовал Моэма на протяжении всего творческого пути. В период «Лайзы из Ламбета», то есть юношеского увлечения вульгарным дарвинизмом и спенсерианством, ответ, как и следовало ожидать, был примитивно прост: человек живет, чтобы участвовать в борьбе за существование. В «Бремени страстей человеческих» взгляды автора уже приближаются к философии Мопассана в романе «Жизнь»: смысл жизни — в ней самой. Иное решение предложено в романе «Луна и грош» (1919): оправдание человека в плодах его деятельности, необходимых человечеству; наивысшая форма деятельности — сотворение прекрасного, Красоты с большой буквы. «Узорный покров» (1925) вносит в эту формулу поправку:

«Мне представляется, что на мир, в котором мы живем, можно смотреть без отвращения только потому, что есть красота, которую человек время от времени создает из хаоса… И больше всего красоты заключено в прекрасно прожитой жизни. Это — самое высокое произведение искусства».

Этот ответ дополняется в «Острие бритвы». Герой романа Ларри Даррел едва ли не единственный в творчестве Моэма образ, по определению Ф. М. Достоевского, положительно прекрасного человека. Его философия практической жизни складывается под влиянием индийского учения веданты, а сущность поисков — стремление достигнуть особого, просветленного состояния духа через «правильные поступки». Знаменательно, что Моэм, не позволяющий себе выносить нравственный суд над персонажами (это делает за него читатель), здесь демонстративно нарушает собственное правило и выступает с прямой оценкой: «…я могу только восхищаться светлым горением столь исключительного человека».

За свою долгую жизнь Моэм испробовал разные жанры, был составителем многих антологий, редактором, пропагандистом творчества английских и зарубежных писателей, в том числе русских, которых почитал и любил: Достоевского, Чехова, Льва Толстого, Тургенева. Ему принадлежат легкие комедии характеров и положений, злые сатиры на нравы и проблемные социально-психологические драмы типа «За заслуги» (1932) с острым конфликтом и точной прорисовкой исторического времени. Его пьесы отличаются динамичным действием, тщательной разработкой мизансцен, компактным живым диалогом. Наряду с комедиями Дж. Б. Шоу они стали звеньями цепочки, соединившей драматургию О. Уайлда, театр Дж. Б. Пристли и послевоенную английскую драму «новой волны» (Дж. Осборн, Дж. Арден, Р. Болт и др.). Однако главный вклад Моэма в английскую литературу — это новеллы, романы и эссеистика, включая «Подводя итоги».

Блистательное мастерство формы — крепко выстроенный сюжет, строгий отбор материала, емкость детали, естественный как дыхание диалог, виртуозное владение смысловым и звуковым богатством родного языка, раскованно-разговорная и вместе с тем сдержанная, неуловимо скептическая интонация повествования, ясный, экономный, простой стиль — делает Моэма классиком рассказа XX века. Многообразие характеров, типов, ситуаций, конфликтов, сопряжение добра и зла, патологии и нормы, страшного и смешного, обыденности и экзотики превращают его обширное новеллистическое наследие в своего рода «человеческую трагикомедию», смягченную, однако, бесконечной терпимостью, мудрой иронией и принципиальным нежеланием выступать в роли судьи ближнего своего. У Моэма жизнь как бы сама себя судит и выносит нравственный приговор, автор же выступает всего лишь наблюдателем и хроникером.

Достоинства этой объективной манеры письма и блестящего стиля присущи и его лучшим романам. Это «Бремя страстей человеческих», роман о художнике «Луна и грош» и роман о писателе «Пироги и пиво», образующие с романом об актрисе «Театр» (1937) нечто вроде трилогии о творцах искусства, его смысле и отношении к жизни, а также «Узорный покров» и «Острие бритвы».

Порой Моэм отталкивается от некоторых фактов биографии и характеров реально существовавших лиц (например, Поля Гогена в романе «Луна и грош» или Томаса Харди в «Пирогах и пиве»), чтобы, развивая вымышленную историю, поставить проблемы, важные для него как для писателя и человека. Под его пером саморазоблачаются приверженцы всевозможных форм нормативной и корпоративной морали, а социально-кастовая система в британском ее варианте обнаруживает свою несостоятельность и пагубность в приложении к живому человеку. Древний как мир порок снобизма предстает во всей своей гротескной и одновременно внушающей жалость уродливости (квинтэссенция снобизма — критик Эллиот Темплтон в «Острие бритвы»).

За века существования Британская империя выработала особую форму общественного сознания, окончательно сложившуюся в эпоху правления королевы Виктории (вторая половина XIX века). Эта форма представляла собой сложный, покоящийся на иерархических принципах комплекс норм поведения, нравственных ориентиров, социально-политических ценностей и психологических установок. Его неотъемлемыми слагаемыми были концепция британского офицера и джентльмена и непререкаемая грань между «белым человеком», «сахибом», — и «туземцем». То был традиционный британский снобизм, обогащенный опытом многовекового колониального господства. Не приходится поэтому удивляться, что нравственная и эстетическая критика мира почти во всех произведениях Моэма выливается, как правило, в очень тонкое развенчание снобизма, опирающееся на тщательный отбор характерных словечек, жестов, черт внешнего облика и психологических реакций персонажа.

Развивая традиции английской литературы, искушенной в художественном изображении снобизма, — традиции Свифта и Джейн Остен, Диккенса и Теккерея, Джордж Элиот и Томаса Харди, — Моэм язвит своей иронией не человека вообще, но лишь извращение его природы под гнетом нормативных требований социальных условностей. И если он всегда готов понять человека, сделав скидку на естественные слабости и несовершенства рода людского, то на культ условностей и жрецов этого культа его терпимость не распространяется. При всей неоднозначности характера Эллиота Темплтона, которого автор наделяет важнейшими, с его точки зрения, добродетелями — щедростью, добротой и милосердием, — персонаж этот в глазах читателя непередаваемо комичен, порою же просто ничтожен, ибо снобизм как modus vivendi превращает его существование в бессмысленную погоню за миражем.

Парадоксальное сочетание вещей, казалось бы, несочетаемых было в высшей степени свойственно Моэму, человеку и писателю. Связанный рождением и воспитанием с верхушкой «среднего класса», именно этот класс и его мораль он сделал главной мишенью своей язвительной иронии. Один из самых состоятельных литераторов своего времени, он обличал власть денег над человеком. Скептик, утверждавший, что люди ему в принципе безразличны и ничего хорошего от них ждать не приходится, он был особенно чуток к прекрасному в человеке и ставил доброту и милосердие превыше всего. И далее в том же духе.

Моэм не пролагал новых путей в литературе, но создал свой стиль. Он не претендовал на открытие новых истин, но предложил свою точку зрения на истины известные, заставив их заиграть по-новому. Он жил в свое время и своим временем, не уходя от вопросов, которые оно ставило перед ним — художником слова и англичанином. Он честно свидетельствовал о том, что видел. Он говорил правду, как он ее понимал («Добиться успеха, как подсказывает мне опыт, можно лишь одним способом — говоря правду, как ты ее понимаешь…»). Он писал для того, чтобы его читали, он этого хотел, и он этого добился. Как-то незаметно У. С. Моэм перешел из современников — в классики. И теперь его книги заботятся о посмертной судьбе их автора.

В. Скороденко