Глава четвертая Отдых

Глава четвертая

Отдых

Мы сидели на ступеньках Колизея. Вид, надо сказать, открывался чудесный. Всюду зелень, а прямо перед глазами – пруд. На берегу лежат люди. Загорают. Самые смелые купаются.

– Прошлым летом я ездил отдыхать в Комарово, – сказал Жора.

– На недельку до второго я уеду в Комарово, – засвистел оператор.

– Действительно, ездил на недельку, хотя и не до второго, – Жора помолчал. – Лучше бы я сюда приехал.

Не могу с ним не согласиться. Отдых в Подленингадье – удовольствие сомнительное. На любителя.

Когда говорят: «Комарово», – вспоминается, как Евгений Рейн привез Бродского к Ахматовой. Говорят: «Репино», – и вспоминается, как Корней Чуковский привез Есенина к Репину. А скажут: «Купчино», – и вспомнится, как Артур привез ко мне торговца гипсокартонном Подлещикова, который стихов не читал, но уверенно наблевал на ступеньках детского сада.

И все равно Комарово хуже Купчино. А Репино хуже Комарова. И не надо мне вашего снобизма. Как говорится, профессор, снимите очки-велосипед, я сам расскажу о времени и о себе.

Вспоминаю лето 99-го года.

Рассказ о том, как правильно менять доллары и выбирать место отдыха

Лето выдалось жарким. Асфальт плавился на солнце, мозги тоже, а только что купленная минералка мгновенно нагревалась до температуры слегка остывшего чая. Разговоры о конце света не казались пустой болтовней.

Когда Купчино заволокло дымом из соседних Шушар, я понял, что дальше так жить нельзя. Ехать на юга, чтобы спастись от жары, казалось несколько абсурдным. Заграницы пугали неизбежными экскурсиями.

Артур предложил съездить в Репино. Я согласился. Сказал, что поменяю доллары, и мы поедем.

Менять доллары я зачем-то отправился на Невский проспект. В обменном пункте стояла очередь. И я попался на элементарный, избитый, примитивный трюк.

Подходит к тебе молодой человек и говорит:

– В обменнике курс плохой, а у меня хороший. И очереди нет.

Ты даешь ему сто долларов. Он начинает их мять, складывать, рассматривать. Типа проверяет, не фальшивые ли. В это время подбегает другой молодой человек:

– Пошли вон отсюда! Сейчас милицию позову!

Первый как бы пугается второго, сует тебе купюру и убегает. Второй тоже исчезает. А ты разворачиваешь бумажку и вместо ста долларов видишь один. Иначе говоря, вместо Франклина на тебя смотрит Вашингтон. Ловкость рук и мошенничество в придачу.

Я немного погрустил и пошел менять другие сто долларов. На Невский предусмотрительно не поехал. Отправился в бывший универсам «Южный».

– Давай поменяю, у меня курс хороший, – сказал мне молодой человек.

– Бомба два раза в одну воронку не падает, – мудро рассудил я.

Через минуту я стоял и держал в руках однодолларовую купюру.

Я предложил Артуру изловить мерзавцев и бить их руками или ногами по лицу или по печени. Артур не разделял моего энтузиазма. Он смеялся.

– Ты, – говорит, – лучше пойди еще десять раз поменяй. Тогда у тебя будет двенадцать долларов. Какие-никакие, а деньги.

Доллары я поменял на кухне. У мамы. И все время озирался, не подбежит ли кто-нибудь из-за угла.

В Репино мы поселились в гостинице «Репино».

Когда-то Репино называлось Куоккалой. Там была Финляндия. В полузаграничную Финляндию съезжались все мало-мальски известные литераторы и художники, чтобы до умопомрачения рисовать друг друга и писать друг другу стихи. Теперь Репино – это даже не область. Это Курортный район Петербурга. И съезжаются туда, по большей части, чтобы поесть шашлыков и попить пива.

Любимым художественным произведением в тот сезон была песня «Владимирский централ». Однажды на дискотеке ее заказывали восемь раз подряд, после чего Артур устроил драку. С теми, кто требовал сменить репертуар. Потому что Артур ее восемь раз подряд и заказывал.

Увы, традиции Серебряного века в Куоккале безвозвратно утрачены. Когда в магазине, где продавались книги, я попросил взглянуть на Сашу Черного, молоденькая продавщица жутко перепугалась и спросила зачем. Я уверен, она решила, что Саша Черный – это какой-нибудь местный авторитет. Вроде Саши Белого, только черный.

Артур затарился бестселлером «Слепой стреляет без промаха». На него посмотрели с уважением.

Отдыхающая в Репино публика делится на обладателей путевок в разного рода пансионаты и санатории и разночинный люд, скитающийся по гостиницам и кемпингам. Мы с Артуром относились ко второй – низшей – категории. И вместе с другими представителями этой категории проводили время в поисках хлеба и зрелищ.

Поиск хлеба насущного – это целая проблема. Кафе, претендующие на звание приличных, согласно национальным традициям, отличаются высокими ценами и низким качеством продукции. В принципе, кругом полно открытых кафе, но ассортимент там не балует разнообразием. Собственно, он вообще ограничивается одним блюдом, называемым на местном диалекте «шашлык (с ударением на первом слоге) из свиньи».

Со зрелищами тоже не ахти. Финский залив грязен и мелководен, а пляж грязен и безлюден. Впрочем, однажды мы встретили на пляже двух обаятельных девушек. Хотели угостить их пивом, но они угостили нас водкой. К сожалению, когда мы ангажировали их в номера, они сказали, что бухают восьмой день и ни на что не способны.

А в остальном индустрия развлечений – по примеру сферы общепита – была несколько однообразной. Бары, бильярд, дискотека. Людям преклонного возраста я бы посоветовал дискотеку. Милое уютное место, притом по будням совершенно безлюдное. Танцевать там особо не принято.

Один раз юноша с каре на голове и в обтягивающих джинсах на ногах принялся танцевать. В одиночестве. Артур тут же вынес вердикт:

– Голубой.

– Не факт.

– Отвечаю, что голубой.

– Поспорим?

Мы поспорили на триста грамм виски.

Сам собой спор не разрешался. Мы подошли к юноше.

– Скажи честно, ты голубой? – спросил Артур.

– Нет, – испуганно ответил молодой человек.

Артуру не хотелось проигрывать.

– Говори честно, – заревел он, схватив юношу за грудки. – Голубой или не голубой?

– Протестую, – закричал я. – Ты оказываешь на свидетеля давление.

– Не бойся, – мягко сказал Артур юноше. – Просто честно признайся, что ты гомосек.

– Нет, – твердо ответил опрашиваемый.

– Молодец, – похвалил я юношу. – Меня зовут Глеб. А этот недоумок – Артур. Сейчас он принесет нам виски, которые проспорил, и мы вместе будем их пить.

– Я не хочу виски, – сказал юноша.

– Да он точно голубой! – снова заревел Артур.

– Я выпью виски, – исправился юноша.

Оказался вполне нормальным человеком. Мы, можно сказать, подружились. Правда, больше на дискотеке его не видели.

Скучая, мы с Артуром начали завидовать счастливым членам профсоюза, живущим в пансионатах по льготным путевкам, которые, судя по рассказам, открывали двери в совершенно иной, сказочный мир с трехразовым питанием, саунами, тренажерными залами и бесплатным бильярдом. Завидовали мы так сильно, что даже приобрели путевку на пару дней в один из пансионатов. Путевка оказалась нельготной, а значит, недешевой. На эти деньги можно было спокойно слетать в Болгарию и менее спокойно, но все же слетать в Турцию.

Перед нами действительно открылся другой, несколько позабытый мир, уносящий тебя из конца 90-х в начало 80-х. Оформление документов, занявшее полчаса. Вопросы, ставящие в тупик. Как то: «Цель поселения в пансионате». Я так растерялся, что для пущей важности сказал: «Деловая».

На стенах помещения, где оформляются документы, красовались два стенда. Первый разъяснял, что нужно делать, если в пансионате начнется пожар. Второй давал советы на случай ядерной войны.

– У вас часто случаются пожары? – спросил я.

– Пожаров не случалось, но другие неприятности – частенько.

Я понял, что в пансионате нередко бывает ядерная война.

Корпус, куда нас поселили, встречал радостным плакатом: «За пользование кипятильником – немедленное выселение». Мне представилась жуткая картина.

«Не попить ли нам чайку, сударь?» – спрашиваю я Артура.

«Mon cher, я бы предпочел куриный бульон Gallina Blanca».

Мы включаем кипятильник, и тут же, вышибая дверь, в комнату врывается отряд ОМОН в масках и бросает нас лицом в пол.

«Лежать, крысы! Руки за голову!» – кричит злой омоновец.

«Вы имеете право хранить молчание, каждое ваше слово может быть истолковано против вас», – кричит добрый.

Хотя в России вроде так не говорят. Да и кипятильников у нас нет. К тому же в любой момент может начаться ядерная война, перед которой наше преступление померкнет.

Поэтому гораздо более жуткие картины мне стали рисоваться при прочтении висевшего на стене распорядка дня: 8.00 – подъем, 23.00 – отход ко сну, прием гостей и посетителей с 15.00 до 18.00. Два молодых человека на отдыхе обычно планируют прием посетителей, а равно и посетительниц несколько в другое время.

К счастью, распорядок дня не соблюдался. С другой стороны, плюсами отдыха в пансионате тоже воспользоваться не удалось. Трехразовое питание превратилось в одноразовое, поскольку мы умудрялись просыпать не только завтраки, но и обеды. Бесплатный бильярд предусматривал запись, которая начиналась сразу же после официального подъема и заканчивалась в десять минут девятого.

Через два дня мы вернулись к кочевому образу жизни. В конце концов, мы приехали не есть, а отдыхать. Главным образом – отвлечься от работы. В тот год были выборы в Госдуму. Я работал на одного мало вменяемого кандидата. От него и отвлекался.

Все закончилось, когда в один прекрасный день я познакомился с девушкой, представившись знаменитым журналистом и великим политтехнологом. В ответ услышал, что она на выборах работала на депутата Кривенченко.

Еще я услышал, что ей нравится Юрий Болдыррев. Мне пришлось объяснять, почему мне не нравится Юрий Болдыререв. Я понял, что надо было уезжать куда-нибудь подальше.

На следующий день я вернулся домой. А девушку закадрил Артур.

* * *

– Ни разу в жизни не был в пансионате, – сказал оператор. – Мне дачи хватает.

– И что ты там делаешь? – спросил я. – Стоишь жопой кверху на картофельной грядке?

Оператор вздохнул, подтверждая мою правоту.

– Почему вы всегда выпендриваетесь? – обратилась ко мне Аня. – У вас и с девочкой в Репино не получилось, потому что вы всегда выпендриваетесь.

– Правильно, – сказал оператор. – Нужно было согласиться на Болдырева, тогда она согласилась бы на тебя.

– Нет, – вмешался Жора, – женщине сразу нужно показать свою сущность. Чтобы в дальнейшем не было недоразумений.

Я задумался и сказал:

– Кто знает, какова наша сущность? Расскажу вам историю про человеческую сущность, а заодно и про дачу.

Рассказ о проявлениях человеческой сущности

Мне ли не знать, что такое дача. Толмачево, что под Лугой, – это моя вторая родина. Сначала мы приезжали туда к родственнице. Потом снимали домик на хуторе. А затем прикупили собственное строение с прилегающими к нему двумя сотками.

У нас была постоянная летняя компания – Толик, Кирилл, Аркаша и я.

Старшим был Толик. Он рос неразговорчивым и угрюмым. Толиков род медленно, но верно развивался по нисходящей. Дед – профессор, отец – доцент, а Толика выгнали из того института, где дед служил профессором, а отец – доцентом.

С детства Толик умел нарываться на неприятности. То сломает велосипед внучке другого профессора. То обматерит соседскую кошку, о чем немедленно доложат его деду. Дед сажал Толика под арест. То есть запирал на участке. Неделями Толик сидел взаперти и от скуки чего-то мастерил.

И вырос из Толика умелец на все руки. Он сам построил себе дом, разобрав по бревнышку соседский пионерлагерь. Провел в дом электричество, лишив света не только заброшенный пионерлагерь, но окрестные детские сады, которые еще функционировали.

Но изгнанного из института Толика забрили в армию. И послали служить в спецназ. Толик был тощий и нескладный. Но длинный. За рост его и определили в спецназ. Вроде как раньше за рост брали в гвардию.

Толик служил в горячих точках. В Таджикистане и Осетии. Рассказывал жуткие истории.

– Пошли наши в Таджикистане в футбол играть. Тут налетели «духи» и всех порешили.

– Всех?

– Всех. А в Осетии стояли наши на посту. Подходит маленький мальчик. Дай, говорит, дяденька, автомат посмотреть. Тот дал. Мальчик мгновенно снял «калаш» с предохранителя и всех порешил.

Рассказывал Толик медленно. Лениво. Безо всяких эмоций.

Впрочем, были истории, которые Толик рассказывал вдохновенно. Про то, как он нажрался с прапором и выдавал себя за лейтенанта. Про то, как молодые не признали в нем дембеля и наваляли пиздюлей.

В эти истории мы верили, а в ужасы нет. Мы были молоды, и нам не хотелось верить в ужасы.

Когда мы знакомились с девушками, Толик все время молчал.

– Почему он молчит? – спрашивали девушки.

– Это человек трудной судьбы, – говорили мы. – Человек, видевший смерть.

Девушки понимающе качали головами и проникались к нам уважением.

Кирилл был мальчиком из хорошей семьи. Он любил футбол и историю. Я тоже любил футбол и историю. Мы отлично ладили.

А вот Аркашу я ненавидел с детства. Каждое лето мы встречались в Толмачево, и каждое лето его ставили мне в пример. Аркаша поливает грядки, а я не поливаю. Аркаша помогает бабушке, а я только мешаю. Аркаша прочитал всего Фенимора Купера, а я два месяца не могу дочитать повесть «Кортик».

Аркаша был абсолютно правильным.

– Ругаться матом нехорошо, – говорил Аркаша.

Сам он иногда позволял себе сказать: «Пошел на», – а потом шепотом добавить: «Хуй». Он и в двадцать лет добавлял это слово шепотом.

Когда мы бросали окурки, Аркаша подбегал и затаптывал их ногой.

– От непогашенной сигареты может возникнуть лесной пожар, – говорил Аркаша.

Обычно таких людей бьют ногами по лицу, но Аркаша являлся настолько правильным, что занимался физкультурой и был сильнее всех.

Каждое лето проходило у нас под знаком какого-то одного увлечения. Одно лето – рыбалка, другое – мопед. После мопеда настала очередь девушек. Мопед мы забросили. Все, кроме Аркаши. Он продолжал с ним возиться.

Мопед, надо сказать, был знатный. Самый настоящий, собранный из всякого хлама. К остаткам велосипеда «Салют» был приделан усовершенствованный мотор от электробритвы «Харкiв» и бензобак от моторной лодки. Как-то так.

Мопед, правда, не ездил. Но Аркаша ежедневно чинил его, менял цилиндры и поршни, надеясь на чудо.

– Я мог бы купить мотоцикл «Минск», – говорил Аркаша, – но лучшая вещь – это та, которая сделана своими руками.

– Вряд ли этот тезис применим к средствам передвижения, – говорил Кирилл, но Аркаша его не слушал.

И вдруг Аркаша нашел девушку. Мы, которые искали, не нашли, а он нашел.

Свою любовь Аркаша обнаружил в той части берега реки Луги, который назывался пляжем.

Как-то мы сидели на пляже и по обыкновению пили пиво и играли в карты. Мы с Толиком также курили и громко ругались матом. Вокруг нас, как обычно, образовалась санитарная зона. Бабушки отгоняли от нас детишек и заставляли их сидеть к нам спиной, чтобы не научились плохому.

К нам подошла девушка и попросила открыть банку вишневого компота. Аркаша открыл компот и влюбился.

Он уверял, что встретил любовь своей жизни.

Девушка училась в каком-то музыкальном училище. У нее на даче стояло пианино. Или фортепьяно, я не разбираюсь. Мы ходили к ней в гости, она угощала нас компотами и играла Шопена. Или Бетховена. Говорю же, я не разбираюсь.

Собственно, к ней в гости должен был ходить один Аркаша. Но он не знал, о чем разговаривать с девушкой. И брал с собой нас.

Мы должны были развлекать ее разговорами, а кроме того, изображать чернь, на фоне которой Аркаша смотрелся особенно выгодно.

– Что бы вам еще сыграть? – спрашивала девушка.

– Мурку, – в двадцатый раз острил я.

– Он ничего другого не знает, – в двадцатый раз подхватывал Аркаша, и все улыбались.

– Не хотите ли чайку? – спрашивала мама девушки.

– Нам бы пивасика, – говорил Толик, и все опять улыбались.

Иногда мы заводили разговор про мопед. Аркаша включался, а мы радовались, глядя, как девушка-пианистка изнывает от тоски.

Наконец мы собрались на дискотеку. На другой берег Луги. Толмачево расположено по двум берегам. На нашем, дальнем от Петербурга, – деревня. А на другом – поселок городского типа.

На высоком холме построено здание в стиле классицизма. Желтого цвета с белыми колоннами. Зачем его построили – никто не знал, поэтому там проводили дискотеки.

Аркаша решил удивить пианистку. Поехать с ней на дискотеку на мопеде.

В принципе, удивить ему удалось. Пианистка, увидев, мопед, весьма удивилась.

– Это ездит? – брезгливо спросила она.

– Отлично ездит, – соврал Аркаша.

Правильные люди врать не умеют. А вранье – это ремесло, которому нужно долго и усердно учиться. Вранье – это искусство, которое нужно постигать умом и сердцем.

Врать нужно, когда вранье нельзя проверить. Скажем, один мой знакомый уверял, что пробежал стометровку за восемь секунд, только этого никто не видел.

– Пробеги сейчас, – говорили ему.

– Сейчас не могу. После перелома разучился. А в детстве за восемь секунд пробежал.

Как говорится, простенько и со вкусом. Не подкопаешься.

Врать можно, когда проверить вранье сложно.

– На Спартакиаде в Лодейном Поле я пробежал стометровку за восемь секунд. Мировой рекорд – девять и пятьдесят восемь, а я за восемь пробежал. Илья Петрович может подтвердить.

Ну не ехать же в Лодейное Поле искать какого-то Илью Петровича.

Но врать глупо, когда вранье немедленно выползает наружу.

– Я могу пробежать стометровку за восемь секунд.

– Пробеги.

И что остается? Остается только стоять и, как говорили в детстве, обтекать.

Аркаша соврал глупо.

– Отлично ездит, – сказал Аркаша и завел мопед, который, конечно же, не завелся.

Мы стоим. Смеемся. Пианистка хмурится и поджимает губки:

– Лучше бы, – говорит, – вы меня на автобусе отвезли. Оно, – говорит, – проще и сраму меньше.

– Конечно, лучше, – сказали мы и пошли на автобус.

Пока мы ехали в автобусе, случилось чудо. Мопед не просто поехал, но и умудрился доехать до дискотеки.

Аркаша сиял от удовольствия. Пианистка потирала отбитую об раму задницу.

Местная детвора тыкала в мопед пальцами и отпускала колкие шуточки. Предлагала купить мопед за бутылку пива. Показывала, в какой стороне принимают металлолом.

Пианистка делала вид, что она не имеет к мопеду никакого отношения, и пыталась ретироваться, но Аркаша крепко держал ее за руку.

– Смотри, как движок нагрелся, – говорил Аркаша. – Ты потрогай, потрогай.

– Пустите меня, – рвалась пунцовая пианистка.

– Лучше потрогай движок, иначе не отстанет, – сказал Кирилл.

Когда пианистка освободилась, мы угостили ее грейпфрутовым ликером.

Выпив, пианистка подобрела и простила Аркашу. Их отношения были еще столь чисты и благородны, что не предполагали долгой ссоры из-за какого-то мопеда.

Ссоры-то не было, но и отношения как-то не развивались. Они танцевали медляки. Все кругом танцевали, прижавшись друг к другу. Терлись друг о друга потными телами, получая умеренное сексуальное наслаждение.

Аркаша танцевал строго. Одна рука на талии партнерши, во второй руке – ее рука. И расстояние между его грудью и ее скромным бюстом – сантиметров тридцать. Расстояние, разумеется, а не бюст.

После танца Аркаша церемонно кланялся, а она изображала нечто вроде реверанса. Местная детвора продолжала показывать на них пальцами и отпускать пошлые шуточки.

– Действуй, старик, – сказал Кирилл.

– Как? – спросил Аркаша.

– Выпей для храбрости.

Аркаша немедленно процитировал Сократа:

– Пьянство – добровольное безумие.

– Добровольное безумие – это две недели обхаживать девку безо всякого толка.

– Мы замечательно общаемся, – сказал Аркаша. – Нам интересно вдвоем.

– Он у вас дурачок? – спросила буфетчица.

Буфетчица была самой симпатичной девушкой на дискотеке.

– Кого угодно можешь клеить, только не ее, – предупредил меня мой троюродный брат.

Брат жил в Толмачево и знал местные порядки. Я его не послушал. Решил, что обойдется. Буфетчица ушла из-за стойки и сидела с нами за столиком, вызывая раздражение постоянных клиентов. Раздражение, ежеминутно готовое перерасти в нечто большее.

Во-первых, я нарушил табу на буфетчицу. Во-вторых, буфетчица, пересев за наш столик, прекратила отпускать водку и грейпфрутовый ликер. В-третьих, столик, за которым мы сидели и не собирались уходить, был единственным столиком в буфете.

Народ обижался на нас, а Аркаша обиделся на «дурачка». Он хотел возразить, но не знал, что сказать.

Я сказал за него, вспомнив подходящую цитату:

– Нальем! Пускай нас валит хмель!

Поверьте, пьяным лечь в постель

Верней, чем трезвым лечь в могилу!

– Этот если и ляжет в постель, то один, – засмеялась буфетчица. – Так до могилы один и проваляется.

Аркаша не выдержал. Он готов был сносить наши издевки. Издевки местной детворы. Но вынести насмешки симпатичной буфетчицы Аркаша не смог.

– Иной раз не грех позволить себе толику безумства, – сказал Аркаша и хлопнул ликера, после чего потребовал водки.

Дальнейшее не нуждается в описании. Как всякий трезвенник, Аркаша быстро захмелел, не понимая этого. Ему казалось, что он остроумен и вальяжен.

– Ничего страшного, – сказала пианистка, когда дискотека закончилась. – На самом деле он хороший. Просто развезло беднягу с непривычки.

Несмотря на сочувствие, пианистка старалась держаться от Аркаши подальше. На ее беду, держаться поближе к нам было еще хуже. У нас начались неприятности. Из-за буфетчицы.

На выходе нас окружила толпа молодых людей. Не шибко большая толпа, но для нас – достаточная. Пианистка упорхнула в неведомом направлении.

– Поговорим? – предложили молодые люди.

Вопрос не предполагал отказа.

– Это человек, видевший смерть, – зачем-то сказал я, указывая на Толика.

– Сейчас он увидит еще одну смерть. Твою, – сказал бритый наголо человек.

– Погоди, – вмешался другой человек, тоже бритый наголо. – Это же Толик.

– Вовик! – воскликнул Толик, и трудно было понять, чего в его голосе больше – восторга или испуга.

– Толик! – закричал второй бритый, и в его голосе определенно содержался беспримесный восторг. – Братва, это Толик! Мы с ним на День ВДВ бухали.

Десантник Вовик заключил в объятия спецназовца Толика.

– Хрен с ней, с буфетчицей, – кричали все вокруг. – Бухнем от души! Доставай! Наливай!

Я повторил сентенцию Ронсара про постель и могилу. Большого успеха не имел, но кое-как прокатило.

Мы славно выпили. Нас проводили до железнодорожного моста и даже подарили на прощание литр какой-то сивухи.

Тут надо отметить, что с правобережного Толмачева в левобережное люди ходят через железнодорожный мост. Напрямик. На машине нужно делать большой крюк, чтобы проехать через автомобильный мост.

Мы вернулись в наше – деревенское – Толмачево и уселись на автобусной остановке. Если кто в Толмачево пьет, то всегда на автобусной остановке.

Про Аркашу с пианисткой мы забыли. И вдруг он подкатывает. На мопеде. Бухой в дупелину.

– А где пианистка? – спрашиваем мы.

– Потерялась, – говорит Аркаша и смеется.

– Как потерялась?

– Сказала, что вас собираются убивать. Потребовала, чтобы я немедленно отвез ее домой.

– И ты бросил товарищей в беде?

– Я… я хотел… я не хотел… не мог, – бормочет Аркаша и лезет целоваться. Ко всем по очереди.

– А дальше? – спрашиваем мы.

– Дальше мопед заглох.

– Где?

– На Киевском шоссе.

На Киевском шоссе – это километрах в семи.

– Но ты же, – говорим, – как-то доехал.

– Дайте выпить.

Мы налили Аркаше полстакана.

– Я мопед заводил, заводил… заводил, заводил… и вдруг он поехал.

– Ты уехал и бросил пианистку черт знает где?

– Я хотел развернуться, но не смог.

– Идиот.

– Я не идиот, – кричит Аркаша. – Я сейчас мопед заведу и поеду за ней. За моей, – говорит, – пианисткой.

– Не сможешь ты его завести, – мрачно констатирует Толик.

Он, разумеется, прав. Мотор, конечно же, не заводится. Видимо, наступила полночь, и мопед, как положено, превратился в тыкву.

– Смогу! – кричит раздухарившийся Аркаша. – Я все могу! Хотите, сяду и насру посреди дороги?

Мы равнодушно пожимаем плечами. Хочет – пусть насрет. Даже забавно.

Аркаша садится на дорогу, спускает штаны и начинает гадить. Серьезно и сосредоточенно.

Вдруг вдали слышится гул. Аркаша оглядывается и видит, что на него едет машина.

Он пытается, так сказать, закончить с испражнением и надеть штаны. Но, как известно, это дело легче начать, чем закончить.

Машина останавливается, и в свете фар блестит белоснежная Аркашина жопа.

Через некоторое время из машины выходит пианистка. Как потом выяснилось, она эту машину на шоссе поймала и попросила подвезти.

Пианистку просто узнать нельзя. Глаза выпучены. Губешки дрожат. Хочет чего-то сказать, да не может – задыхается от гнева и ненависти.

– Это… это я от любви, – крикнул Аркаша.

Пианистка любовный порыв не оценила. Ушла и даже не улыбнулась. Аркаша неделю ходил к ней в гости, но она не принимала. Любовь всей жизни увяла, не успев расцвести.

– Он же хороший, просто выпил лишнего, – сказали мы пианистке при встрече. По сути, мы всего лишь повторили слова, которые она сама когда-то говорила.

– Нет, – ответила пианистка. – Теперь я знаю, какой он на самом деле. На дороге он, можно сказать, показал свою сущность.

– Он жопу показал, а не сущность, – заметил Толик.

– Он показал сущность, – сказал я. – Просто она предстала нам в виде жопы.

Пианистка ничего не сказала и ушла играть то ли Шопена, то ли Бетховена то ли на пианино, то ли на фортепьяно – я не разбираюсь.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.