Глава 14 В ОТПУСКЕ

Глава 14

В ОТПУСКЕ

28 апреля. Уже несколько часов мой пропуск аккуратно хранится в бумажнике. Но я не смею и подумать об этом.

Восемнадцать дней отпуска.

Включая долгие поездки в оба конца. Это означает пребывание почти три недели вдали от Донецкого бассейна.

Хочется кричать от радости. Это мой первый отпуск с начала войны. Но я не надеялся получить его нынешней весной. Знаю офицеров танковых дивизий, которые прибыли на Восточный фронт прямо из Греции в 1941 году и с тех пор не видели родной дом в Германии.

Карл побледнел, когда я сообщил ему новость о своем отпуске. Ему так хотелось тоже съездить домой. Я был бы рад, если бы он составил мне компанию.

Он передал мне необъятный список вещей, которые я должен был привезти из Гамбурга обратно, попросил навестить его родителей, если будет время.

29 апреля.

– До встречи, Нойман!

Грузовик, везущий нас в Мариуполь, медленно отъезжает. Сквозь кружево сосновых ветвей сбоку от дороги виднеются голубые воды залива, куда впадает Миус (Миусский лиман. – Ред.), затем воды широкого Таганрогского залива.

Напротив нас, на дальнем берегу, портовые сооружения Ейска, слабо различимые в легком мареве. В 1942 году организация Тодта восстановила порт. Но теперь там снова русские.

Через два часа въезжаем в Мариуполь.

Ярко светит солнце, и весь город сверкает – красные крыши, белые стены, разноцветные ставни.

Мариуполь сильно пострадал от бомбежек, от бесконечных атак и контратак. Однако жителям удалось прикрыть разрушения и сделать свой город весьма живописным.

Повсюду уличные торговцы. Они кричат и жестикулируют, предлагая блестящие шелковые ткани, фрукты и кувшины местного вина.

Трудно поверить, что всего в 80 километрах отсюда идет война.

30 апреля. Поезд медленно катится по железнодорожным линиям, проходящим по долине Днепра. Их перекладывали сотни раз, затем разрушали снова. Вскоре после Запорожья мы пересекаем реку.

Запорожье. Место, куда мы прибыли слишком поздно, чтобы предотвратить разрушение гигантской плотины. Сколько наших товарищей лежат под хвойными деревьями на маленьких кладбищах, которые покрывают берега Днепра!

Поезд набит отпускниками, и они орут в открытые окна.

Я провел некоторое время в беседах с лейтенантом-артиллеристом, который рассказывал мне об осаде Ленинграда прошлой зимой.

Город находится в кольце окружения (в блокаде – по Ладожскому озеру снабжение Ленинграда сохранялось. – Ред.) с сентября 1941 года, тем не менее русские еще не сдались. С севера Карельский перешеек блокируют финские войска Маннергейма. Несколько месяцев армии фельдмаршала Лееба (командовал группой армий «Север» до 16 января 1942 г., когда был отправлен в отставку. – Ред.) и полицейская дивизия СС (с февраля 1943 г. 4-я полицейская моторизованная дивизия СС. – Ред.) безуспешно штурмовали оборонительные позиции красных.

Прошлой зимой русские построили менее чем за два месяца железную дорогу, чтобы облегчить свои проблемы снабжения. Эта дорога огибает северные подступы к занятой немцами крепости Шлиссельбург.

Дорога имеет одну особенность, делающую ее уникальной.

Она построена по льду Ладожского озера. (Автор напутал – дорога по льду Ладожского озера была автомобильной. – Ред.)

К огорчению наших артиллеристов, лед продолжает держаться зимой, несмотря на практически ежедневные обстрелы. Только весной, когда лед растаял, дорога пришла в негодность, и русские были вынуждены прервать движение по ней.

Лейтенант рассказывал, что с немецких позиций на Пулковских высотах город можно видеть через полевые бинокли вполне отчетливо. Просматривается движение на улицах Ленинграда, и даже видны баррикады, выстроенные вокруг опрокинутых трамвайных вагонов.

2 мая. Житомир, Люблин, Варшава, Берлин и, наконец, берега Хафеля.

Я набираю легкими воздух Германии большими порциями, а с ним запах лесов моего детства и особенно аромат тех небольших голубых озер, которые выглядят изумрудными среди темных хвойных деревьев.

Все, что должно быть тем же самым, остается им, но каким-то образом кажется до странности другим. Словно все эти дороги, все эти тропы, по которым я много раз ездил на велосипеде, стали теперь какими-то нереальными, превратились в сновидения.

Если не изменились сами мои глаза.

До поездки в Гамбург я решил остановиться в Виттенберге, где надо было навестить родителей Франца.

Выбравшись из автобуса, заметил нескольких знакомых мне лиц. Но я не помнил их имен. Люди оборачивались и с любопытством смотрели на меня.

Слышал, как они говорили:

– Вы знаете, это младший Нойман! Теперь он офицер СС. Да, я говорил уже об этом…

Виттенберге бомбили американцы. Фасад ратуши был совершенно разрушен. В стеклянной крыше пассажа не осталось ни одного целого стекла.

Вскоре я подошел к дому Франца.

Мое сердце екнуло. Представил в воображении, как он открывает окно, что всегда делал, когда я, бывало, свистел с улицы, и кричит бодрым голосом: «Привет. Сейчас спущусь!»

Больше он не выглянет из окна.

Звоню. Дверь открывает его мать. Ее пугает мое появление.

– Герр Нойман! Петер! Входите, входите, дорогой мой!

Она сильно изменилась. Темные мешки и морщины под глазами делают ее старухой.

Пытаюсь улыбнуться.

– Здравствуйте, фрау Хаттеншвиллер. Решил заглянуть к вам по пути домой. Хотел сказать вам…

Сдавленное всхлипывание. Она берет мою руку и усаживает меня на стул.

– Как это произошло? То есть как он погиб?

– Храбро. Как настоящий немец. С большим мужеством. Просил поцеловать вас и отца.

Не совсем верно, но мне показалось, что это утешит несчастную женщину. Она тихонько плачет, ее плечи сотрясают рыдания.

Она со слезами смотрит на меня.

– Где его похоронили? Или моего бедного мальчика не хоронили вовсе?

– Нет. Я смог уберечь его от кремации. Он лежит в одном месте на равнине у Маныча. Мы с Карлом позаботились… о его захоронении. Может, после войны вы вернете его сюда.

Я не мог заставить себя сказать «вернете его тело сюда».

Ее голос дрожит.

– А местность, где он лежит? Они заняли ее снова? Неужели эти дикари топчут моего Франца своими сапогами?

Она бросается на стол, неудержимо рыдая.

У меня больше нет сил ни оставаться здесь, ни ожидать прихода отца Франца. Поднимаюсь. Если останусь, она вынудит меня тоже заплакать. Это будет слишком. Эсэсовец, по щекам которого текут слезы.

– Мне нужно идти, фрау Хаттеншвиллер. Поезд уходит через полчаса.

Еще одна ложь. Но я не могу сидеть и наблюдать, как плачет женщина. Гадаю, вдруг она знает, что именно я уговорил Франца вступить в СС.

В некотором замешательстве иду по дороге на вокзал. Здесь, во всяком случае, мне больше нечего делать. Родители Карла уехали отсюда в начале войны, а с отцом Михаэля я не хочу встречаться.

3 мая. Я увидел Гамбург сильно разрушенным британскими бомбардировщиками.

Половина зданий на улицах вокруг доков просто руины. В промышленном районе Вильгельмсбург большинство заводов разрушено. Старый квартал Санкт-Паули и районы вдоль Эльбы также неоднократно подвергались бомбардировкам британской авиации.

Почти всюду я видел нескончаемые потоки беженцев. Несчастные существа часами выстаивали очереди за супом к полевым кухням, которые, очевидно, работают на открытом воздухе день и ночь.

Странный прием дома.

Когда я пришел, отец рассеянно обнял меня, несмотря на мое отсутствие дома более двух лет. Затем он покачал головой и начал набивать свою старую трубку.

– Ты изменился, мой мальчик! Офицер, да? Надо полагать, что мне нужно гордиться тобой. Сам я с трудом дослужился до обер-ефрейтора. Но это было под Верденом. Тогда война была другой. Это была солдатская война, так вот. В те дни не было гестапо. И самолетов, убивающих мирных граждан!

Он сел.

– И СС не было тоже.

Отец устроился в кресле поудобнее и взглянул на меня.

– Н-да, что там происходит? Говорят, русские гонят вас назад за свою границу.

Он уставился взглядом в пол.

– Конечно, нам об этом не говорят в новостных передачах. Хорошо, что всегда можно послушать британское радио.

– Ты слушаешь английское радио?

– Да, слушаю, мой мальчик. Почему бы не слушать? Неужели нам нужно довольствоваться вздором, который несет Гиммлер и этот малыш Геббельс? (У населения Германии были изъяты радиоприемники, позволяющие слушать радиопередачи английского и другого зарубежного радио, поэтому такие действия были опасными. – Ред.)

Он показался мне вдруг человеком, заслуживающим только презрения. Но я вполне спокойно спросил:

– И много людей слушают передачи из Лондона?

– Зачем мне об этом знать и беспокоиться? Такие вещи не обсуждаются с соседями. У этих парней из государственной полиции чуткие уши, они всегда рядом!

Отец выглядит крайне озлобленным. Он не забыл своего заключения. И явно ненавидит режим. СС тоже не пользуется его расположением. Помню, когда я уезжал в Бад-Тёльц, он приводил все возможные аргументы, чтобы отговорить меня. Он никогда не забудет недобрую услугу, оказанную ему зятем и допросы в отделении СС Виттенберге в 1938 году.

Мама говорит, что часто навещает Лену с мужем, но тайком. У них прекрасный мальчик, которого отец не захотел видеть. Он даже запретил упоминать имена сестриной семьи.

9 мая. В результате хождения по городу и выслушивания рассказов о человеческих бедах я прихожу к выводу, что дела на внутреннем фронте идут неважно.

Ограничения становятся все более и более невыносимыми. Норма выдачи мяса минимальна. Хлеб отпускается на граммы. Картофель не достать. Прошлой зимой его можно было найти, но по непомерным ценам. Гестапо хватало всех спекулянтов, которые наживались на черном рынке, и бросило многих из них в концентрационный лагерь Ораниенбурга.

Хорошо, что я захватил с собой всю кипу неиспользованных талонов на питание. Шарфюрер выдал мне около двадцати листов перед отбытием из Мариуполя. Это временное благополучие, но, по крайней мере, мы можем есть столько, сколько хотим. Во всяком случае, пока я нахожусь в отпуске.

16 мая. Клаус настоял на том, чтобы я представился главе его отделения гитлерюгенда. Мы провели день в молодежном лагере Линтцельт в Люнебургской пустоши.

Вокруг меня собрались ребята, внимая каждому моему слову. Я реально почувствовал, что обязан стать воплощением германского героизма.

Пришлось рассказывать им о жизни на фронте, о битве за Кавказ и броске с целью захвата нефтяных скважин, объяснять стратегию наступления и контрнаступления.

19 мая. Роясь в шкафу в поисках одной-двух вещичек, которые хотелось бы забрать с собой, я наткнулся на оловянную коробку и рассеянно открыл ее.

В ней хранилось семь писем от Бригитты. Все они были написаны в период между июлем и декабрем 1941 года.

«Петер, любимый. Молю тебя, пожалуйста, ответь на мое письмо. Почему ты молчишь?»

«Мой Петер, что с тобой случилось? Как ты можешь быть столь жестокосердным?»

«Любовь моя, если нам больше не суждено увидеться, то напиши. Объяснись!»

В последнем письме говорилось: «Моя несчастная любовь, понимаю и больше не буду тебе докучать. Надеюсь, ты будешь счастлив».

Я пошел поговорить с мамой на кухню, где она мыла посуду. Не говоря ни слова, показал ей письма.

Она побледнела и промямлила:

– Петер! Письма пришли, когда тебя не было. Я не хотела пересылать их тебе на фронт. Прости, дорогой.

– Но почему ты не сказала о них, когда я находился здесь?

Она взглянула на меня. Ее губы дрожали.

– Трудно объяснить, Петер! Понимаешь, она приезжала в Виттенберге повидаться с тобой. Я объяснила, что ты вступил в СС. Тогда она взяла с меня обещание не говорить тебе о ее посещении. Ушла в слезах.

– Но зачем? Почему?

– На ней была желтая звезда, Петер!

– Желтая звезда? Значит, она еврейка?

– Да, Петер.

20 мая. Мне нужно увидеть Бригитту снова.

Всю ночь я думал над тем, как найти ее. Последние письма были отправлены из Мюнхена. Может, мне удастся застать ее в Пазинге (в западной части Мюнхена. – Ред.), где она проживала с тетей.

В девять утра у меня созрело решение.

Свой отъезд я оправдал перед мамой первым пришедшим на ум предлогом. Сказал, что еду посетить родителей Карла в Хайнихе, и вышел из дому. Не знаю, поверила ли она мне.

На вокзале в Кирхаллее сел на экспресс, отбывающий в Мюнхен в 10.15.

Прибыл в город незадолго до полуночи.

Судя по суждениям, высказанным постоянными пассажирами поезда, нам повезло приехать в Баварию без задержки. Обычно воздушные тревоги и британские бомбардировщики вынуждают поезда делать остановки. Иногда повреждения от бомбежки получают паровозы, и тогда пассажирам приходится ждать часами, когда подгонят новый локомотив.

Я вышел на привокзальную площадь, прикидывая, как буду проводить остаток ночи. Появляться в такой час в Пазинге, очевидно, было нельзя.

Город находился в затемнении, в трех шагах ничего не было видно. Видимо, таковы требования гражданской обороны.

Вспомнил вдруг пивной зал на Карлсплац, который когда-то закрывался поздно. Этот или другой…

Стал спускаться к Прильмайерштрассе.

Перейдя Карлсплац, я пошел по Нойхаузерштрассе. Кафе «Шварцензон» располагается на этой улице. Уже можно слышать мощный ритм баварского или тирольского оркестра.

Распахнул дверь и вошел в кафе.

Сквозь толстую пелену дыма смутно различаю официантов, суетливо снующих с места на место с заставленными подносами. Кажется невероятным, что они могут проносить подносы из одного конца зала в другой, ничего не расплескав.

Почти все столики были заняты военнослужащими сухопутных войск или люфтваффе, оставалось несколько свободных мест.

Занял столик рядом с кассой и заказал официанту темного пльзеньского пива. Тот немедленно его доставил.

Как я догадался перед входом, это был тирольский оркестр, пытавшийся заглушить разговоры клиентов.

Через четверть часа я почувствовал усталость. Шум и дым действовали на нервы.

– К вам можно присесть, лейтенант?

Передо мной стояли два офицера в черных мундирах со значками «Тотенкопф». (Спецподразделения «Мертвая голова», используемые в целях уничтожения узников и несения караульной службы в концентрационных лагерях.) Я не заметил, как они вошли.

– Пожалуйста, со мной никого нет.

Они носили нашивки унтер-офицерского состава. Явно служили в Мюнхене. Но я спросил их об этом. Просто для проформы.

– Нет, мы служим в концентрационном лагере недалеко отсюда. Это место называется Дахау, примерно в двадцати километрах от Мюнхена.

Мне приходилось слышать об этом лагере, и я знал о его дурной репутации. Не завидую унтерам, занимающимся караульной службой в лагере. Обычно эсэсовцы, получившие тяжелые ранения на фронте, после лечения командировались в лагеря Гиммлера. Кроме того, служить в подразделения «Тотенкопф» направлялись военные чины, склонные к садизму, бывшие командиры СА.

Я спросил:

– Много людей содержится в вашем лагере?

Тот из унтеров, что моложе, улыбнулся:

– Мы стремимся поддерживать их численность на возможно низком уровне. Но заключенные все прибывают и прибывают со всей Европы. Особенно из Польши, Судетской области и Франции. Много евреев. Если бы разместить их всех, не хватило бы и всего Мюнхена. Поэтому у нас есть специальное помещение.

– Понимаю… для уничтожения?

Его улыбка внезапно затвердела.

– Верно, лейтенант. Мы уничтожаем… – Он издевательски осклабился.

– Как?

Унтер постарше угрюмо ответил:

– Лучше не обсуждать этого, особенно здесь.

Я спорол глупость. Парни пришли в «Шварцензон» не для того, чтобы рассказывать о своей работе.

Невеселая эта работа. Тратить жизнь на убийства людей.

Должно быть, он почувствовал ко мне определенное доверие, когда увидел мои два Железных креста, другие боевые награды и серебряную эмблему СС, потому что продолжил:

– Мы связаны лишь с технической стороной этого, понимаете. С крематорием. К тому, как их ликвидируют, мы отношения не имеем!

Его товарищ, шарфюрер, добавил:

– Сначала применяли выхлопные газы. К газовой камере подгоняли несколько грузовиков. Они включали двигатели на несколько минут, и все. Газ подавался по трубкам в камеры. Теперь думаю, у них есть нечто более скорое и эффективное. Отравляющий газ.

– Вы когда-нибудь присутствовали на массовых экзекуциях?

Унтер вдруг почувствовал себя неловко.

– Только раз. Другого раза не хочу. Очень тяжело. У них есть специалисты по этим делам. Ужасное зрелище. Люди совершенно голые, берут с собой мыло и прочие принадлежности для мытья, думая, что идут принимать душ. За ними герметично закрываются бетонные двери, и впускается газ. Через наблюдательные глазки можно видеть, что происходит внутри. Когда узники видят струи белого пара вместо горячей воды, они все сразу понимают. Начинают пронзительно кричать и биться о двери, как безумные. По крайней мере, так рассказывали врачи и «штубендинсты» – дневальные (заключенные, ответственные за «блоки» в концентрационном лагере). Эти заключенные-дневальные обычно занимаются затем уборкой газовых камер. Трупов и всего остального.

– Затем вам приходится завершать все?

Унтер устроился более удобно на своем месте и закурил. Выпустив к потолку продолговатое облако дыма, сказал:

– Не совсем так. Сами заключенные, точнее, некоторые из них делают самую неприятную работу. – Он выпрямился. – И это, понимаете, более гигиенично, чем хоронить их. – Он взглянул в сторону оркестра, который продолжал играть, и добавил, как бы говоря сам с собой: – Нельзя допускать, чтобы нашими мертвыми телами питались мерзкие черви. Огонь очищает. Нас следует уничтожать пламенем. Огонь и свет всегда мне нравились… Вот почему нас нужно сжигать. Никогда не следует хоронить!

– Не лучше ли нам поговорить о чем-нибудь другом? – спросил молодой унтер. – Расскажите, что представляет собой Россия? – продолжил он, поворачиваясь ко мне.

Первый утренний автобус доставил меня на маленькую площадь, где мы с Бригиттой гуляли несколько раз до войны.

Утро было сырым и туманным. Это настраивало рабочий класс Пазинга на более меланхоличный лад, чем прежде.

Я пытался пройти прежним путем, но и здесь здания подвергались бомбежкам, все выглядело незнакомым.

Вошел в булочную, почувствовав аромат свежевыпеченного хлеба, только что с печки.

– Простите, не скажете, где проживает фрау Хальстед?

Женщина в молчании смерила меня взглядом. Затем сухо ответила:

– Третья улица направо до развилки. Номер тридцать или тридцать два.

Я поблагодарил ее и через некоторое время стоял перед убогим домом. На двери медная табличка с надписью: «Фрау Хальстед, портниха». Я позвонил, и в ту же секунду открылось окно. В нем появилась старая женщина.

– Что вам надо? А, это опять вы? Ну, и в чем дело на этот раз?

Совершенно обескураженный таким приемом, я спросил:

– Можно увидеть фрейлейн Хальстед? Бригитту.

Женщина отпрянула.

– Бригитту? Минутку, я сейчас спущусь.

Через несколько мгновений она появилась у входной двери.

– Ба, это Петер Нойман! Я должна была бы узнать вас. Думала, вы один из тех полицейских. Они здесь постоянно травят нас!

Она печально улыбнулась мне.

– Мы евреи, понимаете? Моего несчастного брата и свояченицу уже взяли. Теперь они охотятся за моей племянницей… Боюсь, Германия опустилась слишком низко. Но я здесь только болтаю и не приглашаю вас войти. Бригитта пока спит, но она так обрадуется. Я уверена в этом. Она много рассказывала о вас. Входите, входите!

После этого я понял причину довольно своеобразного поведения женщины в пекарне. Должно быть, она тоже приняла меня за полицейского.

– Чашку кофе? Он не очень хорош, но согревает. Ну что я за глупая баба! Вы ведь торопитесь увидеть Бригитту, не так ли? Поднимайтесь наверх. – Она указала на дверь верхнего этажа. – Там ее комната. – Заметив мою нерешительность, старушка добавила, качая головой: – Она мне обо всем рассказала. Бедняжка, она вас так любит.

Неожиданно дверь открылась, и появилась Бригитта, еще в пижаме. Это уже не была юная девушка. Она стала взрослой женщиной.

Ее лицо было бледным.

– Петер! Это невозможно! – выдохнула она.

Я взбежал по лестнице.

– Бригитта! Я не знал. Прочел твои письма только два дня назад.

– Не важно. Входи, Петер.

Она потянула меня за руку и захлопнула за нами дверь.

– Мы долго разговаривали с твоей мамой. Она сообщила, что ты служишь в СС. Она рассказывала что-нибудь обо мне?

– Какая разница, Бригитта?

– Но если узнают, что ты приходил сюда?

– Я в отпуске из России, Бригитта! На фронте почти два года. Думаю, повидал достаточно, чтобы знать, как с ними обращаться.

Неожиданно она бросилась ко мне в объятия.

Затем, неровно задышав, отпрянула от меня.

– Иди ко мне, Петер! Иди. Я так долго тебя ждала, – прошептала она прерывисто.

Я нежно притянул ее к себе и положил на кровать.

– Петер, любимый…

– Ты живешь одна с тетей? Что случилось с твоими родителями?

Мы уже поговорили некоторое время, но сейчас ее лицо ожесточилось.

– Моими родителями? Это длинная история. Однажды, в июле 1941 года, пришли допрашивать моего отца. Это были люди из гестапо, группа Б. (IV В – поиск противников режима и репрессии против них среди деятелей католической и протестантской церквей, религиозных сект, евреев, франкмасонов. Одна из пяти подгрупп этой группы, подгруппа IV В4 под руководством Адольфа Эйхмана, занималась «окончательным решением» еврейского вопроса. – Ред.) Сказали, что отец сфальсифицировал свое удостоверение. Что было правдой, как оказалось. Наша настоящая фамилия Хальстедюш. Мой дед поляк. Тетя, сестра отца, смогла до войны изменить фамилию по закону. Но отец счел, что будет проще, если он изменит ее сам. Поэтому его взяли в местное отделение гестапо и затем отправили в тюрьму. Через два месяца ему дали пятилетний срок заключения. Затем, неизвестно почему, его отправили в Ораниенбург. Сначала нам позволяли посещать его. Потом крипо (криминальная полиция) запретила нам встречаться без предупреждения и без всяких объяснений.

Она прижалась головой к моему плечу.

– Он рассказывал, что его жизнь там была сносной. Но все наши разговоры контролировали эсэсовцы в черных мундирах. Возможно, именно поэтому он так говорил и не смел сказать ничего другого.

Бригитта посмотрела мне прямо в глаза.

– Не думаю, что эсэсовцы там такие, как ты. По крайней мере, ты фронтовик. Те же просто убийцы.

Я прижал свою ладонь к ее губам.

– Тихо, Бригитта. Продолжай.

– С тех пор нам приказали носить эту ужасную желтую звезду. В нашем учреждении прежде никто не знал, что я еврейка. Я не хотела туда возвращаться. Это было бы так ужасно, так унизительно. Тебя клеймят, как животное. На улице люди оборачиваются на тебя с отвращением. Другой пыткой было посещение магазина. Тебе передают покупку на дистанции вытянутой руки, словно ты прокаженная. Наконец, мы начинали верить, что и в самом деле прокаженные. Было ощущение удушья, пребывания в камере, где невозможно дышать. Не хотелось жить. Мама не вынесла. Она умерла в прошлом году, проклиная на смертном одре нацистов.

Она с силой оторвала голову от моего плеча.

– Я тоже проклинаю их. Потому что они убили маму. Но, может, еще больше проклинаю своих предков. Они передали нам тяжелое наследство, которое вяжет нас по рукам и ногам. Ненавижу их! Ненавижу! Если бы ты знал, Петер, какое отвращение я чувствую к ним! Я сама еврейка, но испытываю к ним одну неприязнь. По какому праву, зачем они передали нам это проклятие, этот ужасный позор? Знаешь, не думаю, что одна чувствую это. Когда евреи вместе или связаны общим интересом, они словно помогают друг другу, любят друг друга, но, мне кажется, еврей злейший враг другому еврею.

Бригитта прижалась ко мне.

– Или, может, я сошла с ума. Тетя постоянно говорит мне это. Она говорит, что я истязаю себя такими мыслями. Но ведь ты видишь, сколько страданий я вынесла. Еще в детстве у меня было одно желание: только бы люди не узнали, что я еврейка. Если бы ты знал, через что я прошла в школе. Помнишь газету Штрайхера «Штюрмер», которую требовали помещать на доску успеваемости в каждой школе или колледже? Я до сих пор вижу мальчишек, гоняющихся за нами и бросающих в нас камни. Это было страшно. Учителя же не пытались их остановить. Отчасти поэтому мы переехали, и папа попытался подделать свое удостоверение.

Ей удалось изобразить бодрую улыбку.

– Петер, милый, я достаточно поговорила об этом. Расскажи мне, как ты жил на фронте.

Последовало минутное молчание. Но прежде чем я ответил, она заговорила снова:

– Забавно. Подумать только, я спала с офицером СС. Несчастная мама так их ненавидела! Но они не такие, как мой Петер. Они – чудовища! – Она пожала плечами и надула губы. – Чудовища? На самом деле глупо так говорить. Это были полицейские или охранники. Они выполняли работу полицейских и охранников, вот и все. Нельзя осуждать человека за то, что он делает это из трусости или слабохарактерности, больше, чем тигра за свирепость или осла за упрямство! Эти люди стали такими так же, как тигры или ослы.

Я перебил ее:

– Пожалуйста, Бригитта, не надо так огорчаться. Давай поговорим о чем-нибудь другом, как ты и хотела.

– Ты совершенно прав.

Бригитта вытянулась на постели, сложила руки под головой и подняла одно колено.

– Все равно это очень странно! – шептала она задумчиво, уставившись взглядом в потолок.

Я склонился над ней.

– Бригитта, любимая!

Она нежно улыбнулась.

– Петер, ты знаешь, что я люблю тебя. Теперь скажи, когда ты вернешься в Россию? Я так боюсь, что ты снова оставишь меня одну очень надолго.

– Мне придется уехать в Гамбург сегодня вечером. Отпуск заканчивается через два дня. Но война скоро кончится, Бригитта!

Она снова прижалась ко мне.

– И что будет, когда закончится война? Думаешь, у меня остались какие-нибудь иллюзии? Ты приехал, потому что хочешь меня, полагаю. Но после войны… Знаешь, для нас, евреев, мало шансов на счастье и покой. «Для нас, евреев».

Я вдруг понял. Я любил и боялся за нее. Но как быть с другими, всеми другими? В России или где-нибудь еще. С теми людьми, к которым я не знал жалости.

Все очень странно.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.