Глава одиннадцатая Прощай, Люба!

Глава одиннадцатая

Прощай, Люба!

О болезни Любы не знали даже знакомые и друзья, ведали только те, кто близко общались с нею. Главный чиновник в театрально-концертных кругах был всецело занят постановкой теле-шоу «Жизнь прекрасна».

Я, давно бросивший концертную деятельность и полностью ушедший в литературу, встречался с Любой только осенью, в Коктебеле. Выглядела она хорошо. Стройная, загорелая, красивая. Только в глазах уже реже сверкали огоньки. Я не придавал этому значения. Каждая встреча с нею была мне приятной, и мы обычно, поболтав о том о сем, расходились по сторонам, кому куда было нужно. А вот последняя наша встреча состоялась в Москве для меня совершенно неожиданно и в непривычных обстоятельствах. Исчезли государственные политическо-партийные издательства, а новые, стараясь заработать, стали издавать неплохие книги. За четыре года у меня вышло шесть книг. Полагающиеся мне бесплатные экземпляры я реализовывал у Театра киноактера за час до начала спектакля. Стою у небольшого прилавка, жду покупателей, и вдруг вижу – по Поварской улице, со стороны Площади Восстания, медленно идет Люба Полищук с небольшой сумкой в руках. У нее сегодня в театре спектакль «Искушение» с участием Щербакова и Безрукова. Как обычно, на этот спектакль переаншлаг. Артисты заходят через служебный вход, с обратной стороны театра, а Люба идет через центральный вход, вместе со зрителями. То ли это случайно получилось, то ли она прослышала, что здесь увидит меня. Не спеша подходит ко мне. Здоровается. Биополе вокруг меня сразу наполняется добротой. Я это чувствую. На душе радостно, и на лицах покупателей царит благодушие. Покупателей покидает нервозность. Они не узнали Полищук. Полы шляпы и очки скрывают ее лицо, но дивное терапевтическое воздействие этой женщины, устраняющее у людей раздражение, несомненно. Рассматривает мои книги и бегло прочитывает их названия. Чувствую, что не для этого подошла, но намеренно. Видимо, подумала, что если писатель сам продает свои книги, то дела у него идут неважно. И была недалека от истины. Гонорар за книги был полунищенский. И тут Люба склоняется ко мне и говорит так тихо, чтобы не слышали окружающие:

– Теперь я тебе помочь могу (подчеркивая слово «теперь»).

Я ничего не понимаю, кроме того, что она хочет помочь мне финансово. Бурно отказываюсь.

– Что ты, Любочка! Не надо! – беру с прилавка книгу «Любовь Михаила Булгакова», где нафантазировал пляжную встречу в Туапсе студентки Любы Полищук с первой женой писателя Татьяной Николаевной Лаппой. Люба несколько смущена, но книгу берет. Просматривает дарственную надпись. Кладет книгу в сумку, но не отходит. Наверное, цель ее прихода была другая. Бегут минута, вторая, третья… Люба видит, что я занят с покупателями, и медленно поднимается по лестнице в театр. Мы оборачиваемся почти одновременно и приветливо машем друг другу руками. Очки скрывают ее глаза, но стекла очков непроницаемо темны, словно скрывают, что за ними поселилась неимоверная грусть.

Покупатели отошли, я тут же расшифровал слово Любы «теперь». И был ошеломлен – прошло свыше тридцати лет, а она помнила о том, как я выручил ее, пригласив на гастроли в Новосибирск и, видимо, главное – отпустил навестить родителей в Омск. И вот теперь, достаточно зарабатывая, она решила помочь мне. Мало сказать, что я был обрадован фактом случившегося, я был буквально счастлив, что нашелся человек, который помнил доброту и не забыл о ней. И через тридцать лет хочет ответно отблагодарить меня. В этот вечер я почувствовал редкую легкость на душе, которая бывала у меня только при, увы, быстро ушедшей любви, которую по своей глупости и противодействию родственников погубил я сам.

Если бы я знал, что уже тогда Люба чувствовала неизлечимое недомогание, то я бы все свои чувства к этой необыкновенной женщине излил на чистых листах книги. Написал бы о том, что совместная работа с нею была самой лучшей в моей жизни, и работа, и общение, а до и после нее я брал в свои концерты многих известных артистов, в том числе и Клару Новикову, которая, лепеча свои псевдогрустно-веселые монологи, мало помогала моему концерту, а Михаил Генин – автор смешных фраз, которые он называл афоризмами, распираемый завистью, часто просто вредил мне, стараясь уменьшить успех. Люба Полищук – единственная актриса, участвуя в моем концерте, никогда не выпячивала себя, скромно стоя в метре позади меня на последнем поклоне.

– Люба, иди ко мне! – однажды позвал я ее к себе и протянул руку, но она сказала:

– Это твой концерт и твои аплодисменты.

И не тронулась с места, источая улыбки зрителям, и никто даже не заметил наш краткий диалог. По сути, будучи звездой нашей сцены, она никогда не требовала для себя особых условий в гостиницах, жила в обычном одноместном номере, а при задержке самолета, не раздумывая, улеглась на обычную лавку, подложив под голову капюшон дубленки. Зато на сцене – она была истинная королева: высоко, но, не задирая от гордости подбородок, смотрела в глаза зрителей, была умопомрачительно красива в элегантном, без особых ухищрений темном облегающем платье. И свои десять минут царила на сцене и грустная, и смешная, делясь со зрителями фрагментами из своей жизни, исполняя монологи так искренне и искусно, что зрители даже не могли подумать, что рассказанное ею, написано кем-то другим. Она не играла жизнь, а жила на сцене. Это шло от доброты ее души, сопереживания нелегкой жизни людей и великого мастерства перевоплощения, большей частью – накопленного на репетициях в театре и дома. Природа наделила Любу талантом без осторожностей, и поэтому она позволяла себе быть смелее и вольнее на сцене, чем другие мастера, и этой своеобразной свободой поведения она отличалась от них, и это ценил зритель.

Власти культуры, и не только, не любили Любу, зная от стукачей ее резкие высказывания в их адрес, но терпели, так как она не участвовала ни в каких политических акциях, вроде Марша недовольных, митингов на Пушкинской и встречей с Кондализой Райс, когда она приезжала в Россию. Помнили, что Люба в пылкой форме отказалась вступить в парию: «Я хочу быть свободной!» Поэтому с трудом решились пустить ее вместе с театром на гастроли в Израиль. Ведь пригласили туда театр именно с актрисой Любовью Полищук. А там случилось непредвиденное нашими властями. Гости Израиля – евреи из Германии, были восхищены ее игрой и через свою немецкую театральную концертную организацию пригласили ее к себе. Люба Полищук с блеском отыграла спектакль на оперной сцене в Бонне. У выхода из здания оперы ее ждали сотни поклонников. Каждый стремился пожать ей руку, сказать слова благодарности. Для многих она стала театральным открытием, и на следующий день, когда автобус с нею направился в Лихтенштейн, вслед за ним устремилась кавалькада машин с русскими эмигрантами, не сумевшими ее услышать в Бонне. Можно утверждать наверняка, что если бы она эмигрировала из России, то стала бы за границей звездой мирового значения. Во времена знакомства с Любой я узнал отличного виолончелиста Давида Герингаса, выигравшего тогда первый приз на международном конкурсе Чайковского в Москве. У него за целый год состоялся в Москве всего один открытый концерт – в зале Гнесинского института, куда он и пригласил меня, после чего я написал напечатанный в журнале «Юность» рассказ «Спасибо Федькиной жене» – об удивительном и благородном влиянии классической музыки на чувства и сознание простого рабочего человека, случайно попавшего на концерт. Пожалуй, это было своеобразной, но единственной рецензией на творчество ныне широко известного во всем мире музыканта и профессора консерваторий, приезд которого в Россию всегда желателен и оценивается очень высоко (цена одного билета в Большой зал консерватории – десять тысяч рублей). На фоне его жизни, судеб Барышникова, Хворостовского, Нетребко жизнь Любы Полищук выглядит весьма бедной. Ее творческий потенциал использован не более чем на десять процентов. С ее участием снят лишь один фильм мирового значения. Ее не ценили. Не берегли. Не говоря уже о том, что пятнадцать лет назад наверняка могли бы применить меры, спасшие ее жизнь. Для нее писали бы пьесы и сценарии, ее творчество стало бы достоянием мира, гражданкой которого она, по сути, и являлась.

Но и то, что сделала Любовь Полищук в России и для России, еще недостаточно понято и оценено. Полное признание и анализ ее творчества еще впереди. Но уже тот факт, что эта действительно народная артистка заслужила искреннюю любовь зрителя, ставит ее в самый первый ряд корифеев русской сцены. Большое видится на расстоянии. Народом уже увидено, но и благодарно принято это неповторимое явление искусства. Достигнет поля зрения и критиков, и теоретиков искусства.

Ее не хотели достаточно признавать и многие известные театральные деятели, потому что она своим примером, дочь швеи и строителя, ярко доказала, что театральная профессия – явление отнюдь не наследственное. Наверное, не умышленно, а подсознательно ведущий памятной телепередачи о ней из серии «Браво, артист!» Александр Ширвиндт вдруг ни с того ни с сего стал говорить о том, что Люба Полищук была слаба по алкогольной линии и весьма сильно. Находясь в одной поездке с ним, где он был за старшего среди артистов, она требовала от него, чтобы он разрешил ей начать выпивку. Концерт срывался, но решение об его отмене еще не поступило, а Люба каждые десять-пятнадцать минут подходила со своей просьбой к Ширвиндту. Не думаю, что упоминание об этом, если оно и было, подходило к памятной передаче об актрисе. Александр Михайлович, вальяжно закинув ногу за ногу, умильно поглядывал на своего сына Михаила – организатор и продюсер передачи.

Правду о Любе, о том, чем жила она на самом деле, какой актрисой была, на мой взгляд, может сказать только великий артист, уровнем мастерства и таланта не ниже ее, к тому же человек честный и благородный. Предоставим слово о ней Александру Калягину: «Мне казалось, что такая высоченная, красивая Джульетта Мазина… Есть такой эталон актрисы, которая все может на свете, все! Вот Любовь Полищук была именно такой!»

Подтверждает слова Калягина коллега Любы по сцене, актриса, тоже талантливая и не завистливая, Вера Алентова: «В театре есть амплуа, у Любы амплуа не было. Она могла играть совершенно спокойно и графинь, и крестьянок. И это получалось у нее замечательно».

И не удивительно, что никто из настоящих и серьезных актеров даже не упоминает о якобы имевшемся у нее пристрастии к спиртному.

Я лично никогда не видел Любу Полищук пьяной или даже выпившей. Лишь один раз, перед ее отъездом к родителям в Новосибирск, мы выпили с Любой по коньячку за удачно прошедшие гастроли и за предстоящую ей встречу с родителями. Все остальные байки такого рода о запойности Полищук – для меня слухи. В первые годы на эстраде она сама могла способствовать им, чтобы казаться актерам «своей» богемной женщиной, и делала это по наивности и по неопытности, думая, что такую они быстрее ее примут в свою среду. А что касается последних лет, когда спина нестерпимо мучила ее, она, возможно, и принимала спиртное, анестезирующее боли. Но, повторяю, довольно часто встречаясь с Любой в Коктебеле, я ничего подобного у нее не замечал. И сами посудите – режиссер какого столичного театра разрешит у себя ежедневные пьянки, могущие привести к срыву спектакля. Наверное, были случаи, когда боли страшно мучили ее, и тогда режиссер разрешал ей выпить после спектакля, но это были единичные случаи, а ревнивая актерская братия, охочая в таких случаях делать из мухи слона, а в случае с красивой и талантливой женщиной делала из мухи мамонта. Иногда снять боль нетрадиционным способом было единственной привилегией Любы Полищук. У нее не было начальственных родителей, связей в театральном обществе, тем более в правительстве, кто бы продвигал, пробивал ей дорогу в искусстве. Было все наоборот: киночиновники, не глядя, браковали ее кинопробы, объявив ее лицо иностранным, что с нею было и в театре, а лицо киноартиста Савелия Крамарова вообще посчитали дискредитирующим образ советского человека и не снимали его три года, после чего он уехал к дяде – пенсионеру в Израиль.

Люба гордилась тем, что играла в Боннской опере, пусть один спектакль, но он дал ей возможность почувствовать свое истинное место в искусстве на международном уровне. Больше в Германию ее не пустили, отказав по причине того, что она якобы чрезмерно занята на родине. Точно так же отвечали на запросы датских и шведских кино фирм о киноартисте Олеге Видове, когда он находился в длительном простое. Олег Видов по натуре был настойчивым и честолюбивым человеком и правдами-неправдами, но вырвался за рубеж, считая советские киноверхи враждебными себе. Люба Полищук хотя и не любила власть, но считала ее своей, родимой, даже не думала уехать из страны, где у нее родители, муж и дети. Все ее помыслы, мечты даже «бунты» местного значения были связаны с родиной, а разного рода глупые поступки верхов она считала случайными просчетами и преодолимыми, поэтому и не протестовала, а лишь среди друзей высказывалась против. Была уверена, что со временем в стране все устаканится, придет в порядок и люди заживут по законам цивилизованного общества, хотя иногда иронически вспоминала строчки Некрасова: «Жаль, только жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе».

Привыкла к такой жизни и не думала умирать. Хотела жить и жила, до последних дней снимаясь в фильме на телевидении. Ей было приятно, что здесь она окружена заботой, коллеги и обслуга старались облегчить ей работу, усаживали в таком положении, в котором меньше проявлялась боль, гримеры и костюмеры студии старались скрыть приметы болезни на ее лице. Она была согласна на такую жизнь и радовалась ей. Но болезнь усмиряться не желала, не собиралась идти даже на малейшие компромиссы. Это ее угнетало. Стали возникать видения. Ей стало казаться, что кто-то чужой ночью присутствует в палате, возится под ее кроватью. Однажды она склонилась над полом и увидела, как молодая женщина с фотоаппаратом в руках поворачивается на спину и упирается объективом в ее лицо. Об этом случае с Любой в телепередаче «Пусть говорят» рассказывал блестящий актер Александр Абдулов. Люба от неожиданности и страха замерла на секунду, поняла, что перед ней папарацци и, собрав последние силы Люба нажала кнопку и вызвала дежурную сестру. Та догадалась, в чем дело, и стала успокаивать Любу:

– Ну, заработает девушка немного, малость мне подкинет. А мы вам сейчас прическу подправим, набросим паричок и следов химиотерапии как не бывало. Ну тиснет девушка где-нибудь вашу фотографию, вы и не увидите.

Люба отчаянно замотала головой и дежурная, вздохнув, небрежно бросила девушке:

– Вылезай, Галка. Сегодня наш номер не пройдет. В следующий раз, когда будет в забытье, мы ее и щелкнем.

Девушка, не поднимаясь с колен, пятясь, выползла из палаты.

Я знал, что у нас в стране появилась организация папарацци, неизвестно как возникшая и кем руководимая. И столкнулся я с нею тоже неожиданно.

Позвонившая женщина представилась журналисткой из «Комсомольской правды» и попросила у меня интервью.

– Вы работали на эстраде?

– Работал автором-исполнителем. Двенадцать лет, – сказал я.

– С Хазановым и Задорновым были знакомы?

– Был и знал их.

– Прекрасно. Вы можете рассказать что-нибудь о них?

– Могу. Всякое. Но в основном хорошее.

– Спасибо, – заключила трубка.

В назначенное время в мою дверь позвонила женщина средних лет весьма неприятного вида – с грязноватым лицом и желтыми нечищеными зубами.

– Инесса Ланская, – представилась она, но удостоверение «Комсомолки» не показала, а я забыл попросить.

Я приготовился начать свой рассказ о встречах с Хазановым.

– Потом, – сказала она и стала задавать вопросы о совсем других эстрадниках, с которыми я не мог не работать.

На следующий день ко мне без звонка заявился фотокорреспондент Борис Кудрявов и тоже из «Комсомолки», небрежно отодвинул меня плечом от двери и проник в квартиру.

– А вам что нужно? – поинтересовался я.

– Ваши фотографии.

– Зачем? – удивился я.

– Для будущего, Варлен Львович, для будущего! – воскликнул он и бросился к стенду с моими книгами и фотографиями.

Через пару недель мне позвонила племянница и с ужасом в голосе сообщила, что в желтой газете появилось интервью со мной, где я в жутких красках описываю своих бывших собратьев по эстраде. В предисловии к интервью говорилось: «Со Стронгиным мы сразу договорились, что все сказанное остается на его совести».

«Несчастная моя совесть», – подумал я, когда читал дикие измышления и беспардонную ложь, придуманную Ириной Ланской для привлечения внимания неискушенного читателя. Чего стоят одни подзаголовки так называемого интервью: «Юмористическая жадина», «Дубовицкая хотела Арлазорова», «Иосиф давит до конца», а на обложке газеты рядом с фотографиями Любы Полищук и Михаила Жванецкого большими буквами значился анонс интервью: «Жванецкий сломал карьеру Полищук за то, что актриса отвергла циничные домогательства сатирика». С подобными «казусами» я уже имел дело в жизни и поэтому не растерялся. Через день ко мне снова без звонка заявился Борис Кудрявов. Я указал ему свыше пятидесяти мест явной лжи, придуманной интервьюером.

– И вы подадите в суд? – насмешливо заметил он.

– Подам.

– Ну и что? У нас большие деньги и всюду схвачено. Вы больше израсходуете на адвоката. Максимум выиграете две тысячи долларов, которые, кстати, можете получить и без суда, – многозначительно намекнул фотокорреспондент.

– Где и у кого? – поинтересовался я.

– Элементарно, – произнес Кудрявов, – главное – не начинайте войну с нами. Это может обойтись вам дороже денег.

– Чего? Жизни? – уточнил я.

– Ну что вы, Варлен Львович. Я дам вам координаты издательства, которое издаст вашу книгу. Живите на здоровье. Ну, соврали, ничего страшного. Потом к этому привыкнете и станете лепить подобные статьи одну за другой.

Кудрявов и Ланская звонили мне еще несколько раз, предлагали разные услуги, но безуспешно. В конце концов они поняли, что я их дурачу. Шум вокруг интервью не разгорелся, и оно не достигло нужного газете резонанса. Мне до сих пор безумно стыдно за извращенные факты, якобы подписанные в газете мною, и я, пользуясь случаем, извиняюсь перед бывшими коллегами. Попался на удочку папарацци – ничего не поделаешь. Чудом избежала уловок этих гнусных лиц Люба Полищук.

Один из них попал на ее сына: «Нас, артистов, часто спрашивают: «Почему вы так не любите прессу?» Да не прессу, а кучку подонков, которые дискредитируют весь журналистский цех. Ну как я должен относиться к человеку, который подошел ко мне в киноконцертном зале «Пушкинский» на премьере фильма и, дожевывая бутерброд, ковыряя мизинцем в зубах и обдавая меня запахом чеснока изо рта, чванливо спросил: «Ну, что там, как ваша мамаша?» А мать тогда была уже на химиотерапии. Вот как я тогда сдержался и не двинул ему по башке, до сих пор не знаю. Только потому, наверное, что кругом было много народу и не хотелось никому портить настроение. Но теперь страшно жалею о том, что дал слабину, и всю жизнь буду жалеть. Надо было все-таки ударить его изо всех сил, от души. Такие же, как он, мерзавцы фотографировали мою маму через окна в больнице, когда она ходила лысая, без парика, и потом публиковали эти фотографии. По-моему, у этих людей вместо мозга и вместо сердца – дерьмо».

Еще в двадцатые годы газета «Известия» информировала читателей о заболеваниях известных в стране людей, иногда тенденциозно, когда это касалось противников Сталина. Писатель Михаил Булгаков придумал по этому поводу анекдот.

«У Льва Давидовича Троцкого спрашивают: «Как вы себя чувствуете?» – «Не знаю, – отвечал Троцкий, – еще не читал сегодняшней газеты».

Сейчас такого рода сообщения отданы на откуп желтой прессе и подаются ею в самой непристойной форме.

И если за рубежом папарацци стараются запечатлеть известных людей на пляжах, во время отдыха, обнимающихся или целующихся, то наши современные папарацци – самые безнравственные и гнусные в мире, не остановятся перед тем, чтобы сфотографировать звезду во время смертельной агонии, что, к сожалению, им удавалось.

Подобные случаи уже не удивляют Любу Полищук – под вопросом ее жизнь. Она чувствует, что ее покидают последние силы и врачи не в состоянии преодолеть болезнь.

Ей звонит Иосиф Кобзон, но телезрителям доносит ее единственную фразу-крик, обращенную к нему: «Я хочу жить!»

Содержание фразы не расшифровывает, хотя она адресована именно ему и не случайно: «Иосиф! Про тебя известно, что ты можешь все! Поставить вне очереди телефон, достать вне очереди квартиру, разумеется, не за свой счет, а отодвинув уже находящегося в очереди человека. Ты можешь попасть к любому врачу. Говорят, что тебя излечили от болезни, похожей на мою. Ты можешь на самом престижном кладбище поместить рядом с Высоцким находившихся не в ладах с законом преступников. Ты смог проехать с прощальным туром все города и веси бывшего советского пост-пространства, пообещал при людно бросить петь и после тура запел еще больше. Мне не нужны концерты, тем более место на самом престижном кладбище. Я хочу жить!»

Кобзон соболезнует ей, помогает лекарствами, но вылечить, разумеется, не может, и тогда Люба Полищук просит отвезти ее домой, в Коктебель.

Автобус везет ее мимо рынка, по центральной Курортной улице, и она успевает увидеть кусок любимого ею моря. Слезы наворачиваются на ее глаза, но никто не видит этих слез. Она улыбается встречающим ее родным, друзьям и соседям лишь краешками губ, полнее не в состоянии. Смена мест, бодрый осенний черноморский воздух улучшают настроение. Муж заботлив, как никогда.

Сергей виновато опускает голову. Жизнь и случившееся несчастье до предела сблизила их, как бы превратила в два сообщающихся тела, и они по взгляду одного из них, даже по одному вздоху, движению, понимают друг друга.

В семье давно подумывали укрепить на заборе памятные знаки Мариэтте Сергеевне Шагинян и Виктору Ефимовичу Цигалю.

Любе сказали об этом как о давно решенном деле, чтобы она не подумала, что церемония открытия мемориальных досок как-то связана с нею. А она решила использовать эту церемонию для прощания с людьми, не только с теми, кто открыл ей двери в свою чудесную семью, но с друзьями по Коктебелю, просто с соседями.

На холмистом участке дороги, проходившей вдоль дачи, установили столики. Родная сестра Сережи Елена, специально прилетевшая из Америки, заказала фуршет в ресторане «Бубны», где хозяйствовал хороший знакомый Любы, бизнесмен и историк Борис Яремко. Из других городов никого не приглашали, считая это мероприятие сугубо семейным.

Вот как описывает происходившее сын:

«Мама вышла к гостям на каблуках, при том, что вся была на обезболивающих блокадах, которые уже толком и не снимали дикие боли в спине. И весь вечер она пела и хохотала. Понимая, как ей больно, я был в шоке…»

Леонид Николаевич Петров, бывший директор Дома творчества, человек более опытный, рассказывает эту историю несколько по-иному, с позиции человека, прошедшего и огонь, и воду:

«Ее вывели под руки, и она бросилась ко мне. Наверное, она считала, что я знаю ее лучше других, ведь я и моя жена провели с нею вместе сотни приятнейших вечеров и были очень доверительны друг к другу. Мы обнялись. Сердце мое похолодело, когда я ощутил под легким платьем металлические пластины. Кожа и кости. Даже не поверилось, что это все, что осталось от прелестной Любочки. Я сделал вид, что не смущен ее состоянием. Меня поразили ее глаза – они нисколько не потускнели и по-прежнему горели ярко и по-девически, ярко и дивно, как бы наперекор всем невзгодам. Судя по глазам, жизнь Любы продолжалась, настоящая жизнь, неиссякаемая. Я сказал краткое вступительное слово о Мариэтте Сергеевне и Викторе Ефимовиче. Люба слушала меня и согласно кивала головой. Я произнес поминальный тост и посмотрел на Любу.

– Налей и мне. Водочки, – уточнила она и залпом опорожнила рюмку. – Все. Для меня – все, – грустно заметила она, но веселым взглядом окинула гостей.

Слезы подкатывали к моему горлу, я почувствовал, что вот-вот расплачусь и тихонько, боком, покинул собрание чудесных людей во главе с королевой, с моей любимой королевой. И пусть у нее не было венца на голове и внешний вид не соответствовал царской упитанности, мне казалось, что любой человек, увидевший это собрание, может даже впервые, он по осанке и горящим глазам определил бы в Любе королеву. Ее королевство было разбросано по всей стране, даже уже по двум странам, включая Украину, а может, простиралось намного дальше. Я уверен, что среди любителей кино не было страны, где бы она не имела верных и преданных своему искусству поклонников».

У Любови Григорьевны Полищук никогда не было ни одной привилегии, кроме предоставленной ей в тот вечер – попрощаться с людьми при жизни.

У нас в стране множество людей с привилегиями, так называемых льготников: воевавших, репрессированных, трудившихся на Севере, на вредных производствах, на партийной работе, в профсоюзах… Одни своим трудом вели страну к величию, другие – только призывали к этому, а многие ударно выискивали «врагов страны». Жаль, что всех их, по сути, смешали вместе и, по сути уровняли в правах. Об этом говорила Любовь Полищук с экрана своего лучшего фильма и еще о том, что величие страны определяется не количеством в ее недрах нефти, газа и алюминия, а личным богатством людей – материальным и духовным.

Говорить людям правду – всегда нелегко, и опасно, и больно, тем более в стране, где почти в каждой семье находились невинные люди с исковерканными и погубленными судьбами. Она искренне сопереживала всем честным и трудолюбивым соотечественникам и несла им радость, умножая улыбки, что было тоже делом трудным и не поощряемым.

Женщина без привилегий. Любовь Григорьевна Полищук. Таких людей народ не забывает…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.