Воплощение

Воплощение

Почему же это не просто картина о войне, а продолжение «Утомленных солнцем»?

Да, я получал письма от людей, просивших о продолжении, но не хочу на них ссылаться… Просто мне кажется, что у нас есть абсолютно ясный гандикап перед другими идеями: выросшая актриса. Если актрисе было двадцать два, а теперь двадцать семь – разница на экране незначительная. Но нашей актрисе (Наде Михалковой) во время съемок первых «Утомленных солнцем» было шесть, а на момент начала съемок «Предстояния» – семнадцать, поэтому флешбэки, то есть возвращения в первый фильм, воспоминания героев, должны действовать на зрителя гораздо более мощно.

Вместе с тем мы понимали, что есть люди, которые не видели первый фильм. Поэтому второй должен быть самостоятельным произведением.

Так возникла история о том, как навстречу друг другу по военным дорогам движутся два человека – отец и дочь, каждый из которых думает, что самого близкого ему человека давно нет в живых.

Котов в лагере… Его сломали – и он все подписал. И, в общем, для него было бы, в известном смысле, счастьем обнаружить, что никто из родных не выжил. Вставленным в его пальцы пером, кривыми буквами он подписывал показания, чтобы только скорее все кончилось, а осознав затем случившееся, он как бы кончился. И война для него стала «мать родна» – единственная возможность дальнейшего существования. На вопрос: «Котов, что ты будешь после войны делать?» – он отвечает: «Застрелюсь!» Котов не может представить себя в пиджаке, ходящим на работу, после того как он сдал всех. Жену, тещу… всех. Всех…

Для Котова жизненный круг как бы замкнулся. У него даже обнаруживаются признаки эпилепсии, настигают внезапные припадки. Особенно когда вспоминается Надя… Таким образом, внутренне, при всем ужасе, который царит вокруг, для него война – возможность осознанно пожить.

Лагерь заключенных разбомбили. Котов с товарищем остаются в живых и оказываются на свободе. Вокруг – абсолютно чудовищное отступление. Должен вам сказать, это зрелище должно было выглядеть реально чудовищно. Мы нашли фотографии: конные немцы, от пыли на немцах противогазы, а на их лошадях противопыльные маски; зрелище абсолютно апокалиптическое… Это даже не отступление уже – повальное бегство, паника.

В ролях зэков 1941?го – Сергей Бурунов, Никита Михалков, Дмитрий Дюжев…

Котов попадает в эту мясорубку, потом оказывается в штрафбате, и дальше начинается мучительная одиссея…

А Надя вместе с воспитанниками детского дома для детей врагов народа движется по войне отцу навстречу…

Конечно же, нельзя было убить комдива Котова и сделать фильм о его дочери. В этом случае пропало бы самое главное – невероятная, пронзающая связь и любовь двух людей, отца и дочери. Была бы просто некая санитарка, которая порой вспоминает отца, но в этом случае история потеряла бы для меня интерес. Мне интересна прежде всего метафизика того, как Бог близких людей спасает, чтобы в какой-то момент объединить.

А что такое – Котов и Митя? Кто эти люди – ненавидящие друг друга и все время спасающие? И два антипода, и два сиамских близнеца. Один другого посадил, а потом с риском для жизни спасает. У Котова – нацеленный пистолет, и Митя провоцирует его, но Котов его не убивает.

Анна Михалкова в роли беременной беженки

Относиться к этому по принципу: «Михалков совсем с ума сошел! Что он снимает?» – значит не иметь опыта чтения ни Достоевского, ни Лескова, ни Чехова.

Я уже говорил, что только в одной своей картине снимался сам по доброй воле и с полным удовольствием. Это был «Свой среди чужих…» (я там ездил верхом, мы хулиганили, все нам было пофиг, и картину словно спели). А дальше я снимался только по необходимости: актер заболел или не смог приехать – пришлось мне… В «Утомленных солнцем» я снимался только потому, что мне была нужна Надя. Мою роль лучше меня мог бы сыграть любой хороший артист – Гостюхин, например. Но он играл бы папу, а Надя играла бы дочку, не было бы абсолютного слияния, которое невозможно симулировать. Так что я должен был сыграть Котова и здесь. Без этого не было бы движения героев друг к другу!..

Этот фильм – целая веха в моей жизни. Пройдя через эти десять лет и осознав, что все позади, я вдруг почувствовал невероятное опустошение. Кажется, такого сложного материала мне никогда еще не попадалось. Мы изучили невероятное количество хроник и архивных, закрытых для широкого доступа материалов. Работали в буквальном смысле на износ, без передышки. Все без исключения. Уставали действительно смертельно и, что называется, валились с ног. Помню, как в один из вечеров меня, безумно вымотанного, везли в машине со съемок. Захотелось пить. Взял бутылку воды, открыл – и… уснул, пока подносил бутылку к губам! Проснулся оттого, что весь облился.

Мы рыли зимние окопы из мерзлой земли. Я все время думал, как это будет выглядеть – переходы, сетка, настил. Спрашиваю консультанта, который прошел войну от начала до конца: «Если бы вы строили укрепления в этом поле, вгрызались в эту мерзлую землю, вы использовали бы еще какие-то подручные материалы, например разобранный старый дом? А если бы вы попали в заброшенный пионерский лагерь, из которого, как только началась война, всех эвакуировали, вы бы раздербанили этот лагерь?» Он: «Да, конечно, все бы унесли». Это стало поводом для художников предположить, что недалеко от места, где роют окопы, находился пионерский лагерь, и начать укреплять окопы всем, что можно было в этом лагере найти. То есть мы соорудили декорацию укрепрайона практически из остатков пионерского лагеря. Сетки кроватные, барабан, кто-то горн принес, кто-то мячик, тумбочки, спинку от кровати. В результате получилось нечто абсолютно фантастическое…

Мы построили мост через Клязьму, который по сценарию взрывается. Но, так как на съемках по нему должна была пройти пятитысячная массовка и проехать танки, пришлось строить капитально, по-настоящему, причем по планам, сохранившимся с 1920–1930?х годов. Люди, которые жили в Гороховце, где мы снимали картину, и по другую сторону Клязьмы, с удовольствием стали мостом пользоваться – на рынок по нему ходили. И когда сооружение взорвали, они написали на меня «телегу», что я уничтожил их мост. А ведь мы специально соорудили мост заранее, чтобы он простоял год и как следует «обветрился» для съемок.

То же самое было с церковью: художник Володя Аронин сделал ее так замечательно, что, когда входишь внутрь, понять, что это декорация, невозможно. Фрески, иконы, кадила – все настоящее. Только чтобы взорвать настоящую церковь, нужна тонна тротила, да и рука бы никогда не поднялась. А эта специально была выстроена так, чтобы взлетала на воздух при минимальном заряде взрывчатки и притом очень красиво.

Что удивительно, дачники, которые отдыхали тем летом в Горбатове, тут же начали жаловаться куда следует, что Михалков взорвал их церковь. Заявили даже, что ходили в этот храм на службу! Помилуйте, но ведь строение неосвященное, какая служба? Это просто декорация!

Мне кажется, самое главное, чего мы добились, – избежали «кино имени Ван Дамма». Ушли от того, что напрашивается всегда в батальных сценах: пум-пам, пуля попала и прочее. Я предложил сделать сцену сражения абсолютно невнятной – опираясь на рассказы очевидцев о полной сумятице их впечатлений от большинства боев. Поэтому мы пустили на площадку туман, из которого доносятся взрывы, грохот, видны вспышки. Благодаря этому получилось передать жуткий сумбур войны, отсутствие логики, весь тот кошмар, когда люди ошеломлены и растеряны, когда все, чему их учили, оказывается бесполезным. Мы ничего не видим, не понимаем, что происходит, но осознаем, что это очень страшно.

Особая задача пиротехников заключалась в том, чтобы сделать туман все-таки не слишком густым, чтобы танкисты могли разглядеть массовку и вовремя, при необходимости, остановиться. Это была рискованная съемка – конечно же, существовала вероятность, что они пройдут по людям…

Самой сложной и затратной была сцена с ригой. Считайте: двадцать пять – тридцать единиц техники, четыреста комплектов немецкой формы. Массовка деревни – шестьсот человек в одежде того времени. Шесть камер, каждый день работы которых стоит денег. Рига, которая построена в центре деревни и должна дотла сгореть, а это – огромный риск пожара, малейший ветерок, и вспыхнут соседние избы… Рига полыхала так, что даже на расстоянии ста метров от нее стоять было бы невозможно.

После этого эпизода наших «немцев», хотя они и находились на расстоянии семидесяти метров от пламени, пришлось мазать смягчающей антиожоговой мазью – обгорели. И на организацию всех этих съемок у нас была заложена одна неделя. А снимали три, потому что шли дожди. Это была пытка. Мы приезжали на площадку и ждали, пока закончится дождь. Четыре дня и четыре ночи продолжался ливень, дорогу размыло. Проехать могли только «Уралы» и трактора, которые размесили глину так, что после них можно было ездить только на танке. А теперь умножьте запланированный недельный бюджет втрое…

Для съемок были на заказ сшиты пять тысяч костюмов. Мало того, Сережа Стручев, наш художник по костюмам, не знал, кого именно из массовки я поставлю ближе к камере – кто окажется на среднем плане, кто на общем. То есть принцип «этих оденем хорошо, а остальные хрен с ними, могут быть и в своем, главное – без бандан и джинсов» не срабатывал. Все люди были полностью облачены в специально сшитые и отфактуренные костюмы того времени. Скажем, сцена эвакуации мирного населения по мосту – это же чемоданы, рюкзаки, вещмешки, сумочки, котомки. На телегах – стулья, шкафы, пианино… Весь багаж подбирался индивидуально, в зависимости от персонажа. Только в этом случае можно снимать тем методом, который использовал я: во время атаки или бегства запускал в глубь людского потока четырех операторов, одетых в военную форму, с камерами, чтобы они фиксировали все, что происходит. Скажем, работает массовка: восемьсот человек бегут в атаку под дождем, кто-то упал, кто-то ругается, а операторы тут как тут – все детали снимают.

С мостом произошел чудовищный форс-мажор. Дело в том, что мы должны были его в финальную смену взорвать. Он взорвался, но упорно не хотел загораться. Тогда мы решили поджечь какие-то места с помощью пакли, снять нужные сцены, а после прибавить огня на компьютере. (Впрочем, мы все равно вызвали пять пожарных машин из гороховецкой пожарной части.)

Видимо, пиротехники переложили горючего, а мост-то стоял целый год и был сухой как порох. Он как дал! Мы стали гасить – машины неисправны. Я звоню Шойгу, говорю: «Сергей, у меня катастрофа, стоят пять пожарных машин, ни одна не работает. У меня мост горит, а его снимать надо!» Из пяти машин собрали наконец одну работающую, кинули шланг в речку, и у нас – как в Петергофе – фонтаны! Шланг оказался дырявый! Я звоню начальнику пожарной охраны Гороховца, объясняю ситуацию, кричу: «Ну а если загорится детский дом, дом престарелых, чем будете тушить?» Короче говоря, у меня на одной трубке этот начальник пожарной охраны, а на другой – Шойгу, вот я уже с ним разговариваю и о пожарном забыл…

И, закончив разговор с министром МЧС, смотрю, у меня на другом телефоне соединение. Спрашиваю: «Кто это?» Он: «Это начальник пожарной охраны Гороховца, видимо, уже бывший».

У меня был один выход – успеть все снять, пока мост горит. И вот тут мастерски сработала группа. Я на одном берегу, они – на другом. Работают все шесть камер. Быстро говорю по рации оператору: «Там, я вижу, женщины стоят. Пусть они бегут к мосту, снимай там!.. Лошадей надо запустить, чтобы они от огня начали беситься!.. Тот, кто ближе к Стычкину, пусть скажет ему, чтобы он прыгал в воду и плыл в нашу сторону! Мерзликин – за ним!.. Влад! Скажи по рации, пусть сменят оптику на более крупную и снимают теперь только Стычкина! Потом – панорама на Мерзликина… И резко – на горящий мост! Со смазкой!.. На кране поднимайтесь выше и разъезжайтесь на самый общий!» Шесть камер передо мной, шесть мониторов. Это была настоящая войсковая операция!.. Никогда в жизни этого не забуду.

Не ждали!..

С Сергеем Шойгу

На съемочной площадке было трое моих приятелей, которые занимаются вполне спокойным бизнесом и впервые приехали взглянуть на съемку. Они сказали, что такого «экстремального производства» в жизни никогда не видели и даже не предполагали, что такое вообще возможно! Хотя… я подозреваю – они решили, что у нас «в кино» всегда так.

Вот это Господь испытывает! Мы фактически сымпровизировали всю эту труднейшую сцену, и за полтора часа сняли то, что должны были снимать неделю.

Конечно, это не было в итоге так, как могло быть, если бы продумывался каждый кадр, если бы снимался каждый план так, как он запланирован. Но эта съемка доказала три вещи.

Первая – что только с такой группой, с которой я работаю, можно поднять неподъемное.

Вторая – что импровизация прекрасна лишь тогда, когда она хорошо подготовлена (а мы хорошо подготовились к этим съемкам).

И третья: самообладание и способность принимать решение в каждую конкретную секунду – единственное, что может спасти ситуацию, подобную той, в которую мы попали.

* * *

На этом проекте я многое переосмыслил. Актерская сущность, если она подлинная и умеет внедряться в материал, вплотную приближается к обстоятельствам. Кровь не настоящая, пули не настоящие – а ощущения как настоящие!

…Зима. Алабино. Минус семнадцать. Ветер, замерзшие окопы, массовка, дымы. Снимаем, играем, бежим… Съемка окончена. Я мечтаю, уже в машине, как поеду в баньку, погреюсь… И вдруг мысленно – оп! Возвращаюсь туда, к своему герою, понимаю, что он-то остался там. И нет у него ни машины, ни баньки. Он какой есть, такой и будет там – и днем, и ночью, всегда. И, почувствовав этот ужас, я взял для себя задачу приблизиться к его состоянию, познать его через простые физические действия.

Были и другие критические моменты. Снимали Надю в бассейне – как она не может выбраться из-под огромного полотнища с красным крестом… Смотрю в монитор и понимаю, что она действительно не может найти дырку в полотне, по судорожности ее движений вижу… И мы ее просто уже сами вытаскивали.

Во время атаки, когда я спрыгивал в траншею, влажный автомат выскользнул из рук и ударил меня по лицу. Еще бы немного, и в глаз. Мы продолжаем играть, а я чувствую, что кровь течет по гриму, по этой грязи. Дюжев, не теряя состояния и образа, прямо в кадре, выпучив глаза, спрашивает у меня: «Что с тобой, батя?» Но, я вижу, спрашивает у меня, как у Никиты Михалкова, а не как у «бати». И тем не менее при этом остается в своем образе. Поэтому я просто подмигиваю ему, стоя спиной к камере: мол, продолжаем, продолжаем играть. И доиграли сцену до конца…

После команды «Стоп!» ко мне кинулись врачи, стали промывать рану, потому что гарь, пыль, пепел, грязь… – могло бы кончиться довольно плохо.

Была еще такая ситуация. Ножом, которым я срезал погоны у Меньшикова в окопе, отхватил себе часть подушечки пальца – а это ужасно кровоточащая штука. Опять же – заклеили, надели напальчник, замазали гримом и грязью, чтобы не было заметно, и «поехали дальше».

Однажды во время съемок я перевернулся на квадроцикле, сильно ушиб ребра. Боль такая – дышать невозможно. А завтра снимать сцену, как мы с Меньшиковым выскакиваем из воронки и бежим в атаку. А самое страшное – потом должны упасть и перекатываться так, как учат бывалые солдаты: то есть, когда пробегаешь какое-то количество, как ты рассчитал, безопасных шагов, падаешь и тут же откатываешься – для того чтобы, если немец тебя видит и направляет в это место свой огонь, тебя там уже не было. А потом вскакиваешь из другого места – он еще не успевает прицелиться, ты делаешь еще пять-десять шагов и опять падаешь, опять откатываешься…

Я говорю Меньшикову: «Не буду я сидеть на самом дне воронки, а то и не вылезу. Просто присяду, а потом поднимусь и побегу».

И вот первый дубль не получается, второй не получается. Третий дубль: мы выскакиваем, я бегу и слышу взрыв. Падаю и… фляжка на поясе попадает мне точно под ребра. Тогда мне показалось, что взрыв был настоящий, а это реальный осколок снаряда, такая была адская боль. Я все же перекатился, мы доиграли сцену до конца, «Стоп! Снято!», а встать не могу, потому что свело все тело от боли.

Кое-как поднялся, мне помогли – довели до гримерной. И там, чтобы как-то обезболиться и прийти в себя, я выпил весь запас спирта, который у гримеров был в наличии. (С тех пор гримерам стали отпускать спирта побольше – на всякий случай.)

Вообще, к подобным сценам я готовился, репетировал, бегал в полной выкладке, в сапогах. Одно дело, когда ты в кроссовках бежишь по набережной. И совсем другое: вскочил-побежал-упал-перекатился. Особенно если ты делаешь это не в спортивном костюме, а в кованых сапогах, когда на тебе телогрейка, бушлат сверху, ремень, портупея с лопаткой, автомат, пистолет, фляжка, вещмешок.

Пожалуй, один из самых ответственных эпизодов – когда поджигали Дюжева (он отказался от дублера!), а я был рядом и подсказывал ему, как надо двигаться. Вся телогрейка у него была пропитана соляркой. Ему нужно было, когда он уже запылает, спрыгнуть с танка и побежать. А я, «чтобы он не достался немцам живым», должен был его «убить». Ни один старый немецкий автомат не выдавал длинной очереди. Мне пришлось после двух выстрелов просто трясти автоматом, чтобы потом уже дорисовали на компьютере вспышки и вылетающие раскаленные гильзы. (Кстати, красноармейские автоматы «ППШ» оказались не в пример надежней и живучей.)

За долгие четыре года съемок чего только не было! Мы словно прошли свою войну, а победа – она одна на всех!

Фильм снимался в Праге, под Москвой (в Алабине), под Нижним Новгородом (в Горбатове и под Павловом), в Таганроге. Проект длился четыре года, но в течение этого времени мы еще написали, сняли, смонтировали и выпустили картину «12».

«Чистых» съемок «Утомленных солнцем?2» было около трех лет с перерывами из-за приостановок финансирования. Все-таки бюджет картины – тридцать семь миллионов евро. Рекордная цифра для постсоветского кино в то время. И я хочу отметить, что это только наши, российские деньги, это в полном смысле слова – национальный проект. Например, тот же «Сибирский цирюльник» финансировали Россия, Франция и Англия. Не надо забывать и то, что мы сняли не только три больших фильма почти по три часа каждый, но еще и тринадцать серий полной, телевизионной, версии.

* * *

Может быть, кому-то трудно в это поверить, но я знаю только понаслышке – из рассказов коллег, из бесчисленных жалоб продюсеров и режиссеров, насколько капризны актеры сегодня, как безапелляционно сражаются они (или их агенты) за деньги, как выколачивают из продюсера лишнюю копейку, как торгуются они за количество съемочных дней и так далее. Не сомневаюсь, что все это – правда.

Но бывают и такие трепетные ситуации, о которых как будто не принято сегодня говорить, но, я убежден, не у меня одного подобное случается. Впрочем, происходит это только тогда, когда актер получил то наслаждение от общения, от репетиций, от работы, от атмосферы, которые ему не хочется прерывать. Именно такая атмосфера, как мне кажется, сложилась у нас на картине «12». Поэтому каждый из тех, кто там снимался, и я в том числе, да и вся группа, пожалуй, очень тосковали друг по другу и по созданному сообща миру, когда мы закончили картину.

Валентин Гафт в роли зэка Пимена

И вот, когда мне удалось продолжить съемки «Утомленных солнцем?2», я искал актеров для сцен в лагере. Там был один персонаж – старый уголовник Пимен, которого прозвали так, потому что он идеально знал Уголовный кодекс, и, когда его спрашивали о какой-нибудь статье, он закрывал глаза и начинал в воздухе как бы перелистывать страницы Уголовного кодекса. Таким образом, он находил статью и абсолютно слово в слово повторял все ее содержание. Вся эта роль не длилась и минуты в фильме, поэтому искать для нее большого артиста было глупо.

Но, когда ассистентка моя, знаменитая Лариса Сергеева, меня спросила, кого я вижу в этой роли, чей бы примерно подошел сюда типаж, – я сказал, что это может быть кто-то типажно похожий, скажем, вот… на Валентина Гафта. Она возьми да и брякни: «А давайте его и возьмем?!» Я говорю: «Ты что, с ума сошла? Ты вообще соображаешь? После роли в «12» знаменитейший артист будет сниматься в эпизоде на двадцать секунд?» А она: «Да ладно вам. Попробуйте, не обидится же он». Я помедлил несколько дней. Но сроки уже поджимали, мы никого «на роль Гафта» не успевали найти. И я взял и позвонил. Говорю:

– Валя, это Никита.

– Да, здравствуй. Слушаю тебя.

Говорю:

– Валя, у меня нет для тебя роли.

– Так…

– У меня нет даже для тебя эпизода.

– Так…

– У меня есть для тебя двадцать секунд.

– Так…

– Это Пимен, уголовник в лагере.

Он отвечает:

– Когда? Где?

Я говорю:

– Послезавтра, в Алабине.

– Когда будет машина?

– Тебе позвонят.

Я положил трубку и долго не мог прийти в себя после этого странного разговора. Я не поверил даже, что это так, но не стал ничего переспрашивать, чтобы не обижать Гафта, и просто на свой страх и риск послал за ним машину в назначенное время.

Гафт вышел из дома, сел в машину и приехал на площадку. Его полтора часа одевали, час гримировали, его привели в кадр. Его снимали двадцать минут. Когда я сказал: «Стоп! Съемка окончена!» – Гафт вышел из кадра и сказал: «Сколько я вам должен?» Это вызвало гомерический хохот и шквал аплодисментов, мы обнялись с ним.

В результате в картине этот эпизод занял около тридцати секунд.

Вот что такое настоящее профессиональное братство. Вот что такое артист, для которого существование в кадре или на сцене в той атмосфере, которая его волнует и трогает, намного важнее, чем деньги или слава, которые он получит.

* * *

Посмотревшие «Цитадель» возвращаются к «Предстоянию». Там зашифрованы все ключи к «Цитадели», хотя в то же время там просматривается особая конструкция законченных глав. Если вы обратите внимание, каждая история начинается с прекрасного тихого дня: ни войны, ни бомбежки, но мы ощущаем, что все уже рядом, и видим, как происходит претворение, казалось бы, безмятежного мира в страшную, бесчеловечную войну. И череда неслучайностей прямо на глазах у зрителя разворачивается в катастрофу либо… в чудесное спасение.

Сколько издевались над заключительными кадрами «Предстояния» – сиськи… Тем не менее это документальная история. Только в действительности мальчик-танкист выжил. Ему было девятнадцать лет, он никогда не целовался, голой женщины не видел, и, думая, что умирает, он попросил, чтобы медсестра показала ему свою грудь. Она из сострадания сделала это, а он… взял да и выжил. Они, кстати, потом поженились.

А наш парень так ничего и не увидел.

Это важнейший образ картины, символ человека на пороге вечности, на самом острие войны. Причем образ и символ, данные не через двадцатитысячные массовки, а через эту девочку, которая сказала ему: «Сейчас, дяденька, сейчас…», а он ей обиженно ответил: «Какой я тебе дяденька? Мне девятнадцать лет…», вот через эту девочку и этого «дяденьку», которому уже не стать мужчиной.

Только эта пара в обрушенном мире…

И над этим стебаться? Стыдно! Только расписаться в своей полной бесплодности и пустоте – и художественной, и человеческой.

Вообще, по отношению к критике я абсолютно спокоен. Просто если на подобном уровне я стану обсуждать картину, то предам тех, с кем работал, себя самого и свой фильм. И тех зрителей, которые относятся к нашей работе серьезно.

Рабочий момент съемок. Режиссер ставит задачу актрисе Надежде Михалковой

Не буду здесь распространяться о том, какие силы были брошены на то, чтобы опорочить и загубить картину. (Кстати, этому посвящена целая книга, не мной написанная, но, на мой взгляд, чрезвычайно интересная, как документ и скрупулезное исследование того, что, как и где делают, если хотят что-либо истребить в духовной жизни человека.)

Как-то до конца и не верится, что эта многолетняя эпопея закончилась. Как говорят: «Лезешь наверх – не оборачивайся!» Иначе до конца не дойти. Поэтому и осознаешь масштаб содеянного только на финише.

Я сейчас говорю не про качество, я за него отвечаю, мы восемь лет делали картину, я лично за каждый кадр отвечаю. Я говорю именно о масштабе. О масштабе соединения «человек – комар – мышка». Именно это подвергается стебу, но эти хохотунчики ведь ничего не видят. Любопытно, если бы они прочли вдруг (предположим на минутку невозможное!) Льва Толстого, скажем, сцену с монологом Андрея Болконского, проезжающего перед дубом, то что бы сказали они? «Какой идиот! С деревом разговаривает! Вместо того чтобы полезть ночью к девке, он утром с деревом разговаривает». Примерно такая реакция читателя и именуется в психиатрии художественным кретинизмом.

После последнего дубля с Надей и собственной фразы «Спасибо Надежде Михалковой. Съемки «Утомленных солнцем?2» закончились» вдруг почувствовал такую пустоту…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.