1617

1617

Герцог Неверский настолько от души одним из первых влился в мятеж, длившийся весь предыдущий год, а принцы и дворяне, удалившись от двора и действуя какое-то время тайком, тем не менее были так связаны с ним и с такой страстью помогали ему, что даже не стали дожидаться наступления весны и начали военные действия в первые числа года, в самый разгар зимних холодов.

Король, желая предупредить беды, уже не раз проистекавшие в его королевстве от мятежников, получавших помощь от иностранных государей, представлявших их собственного в неверном свете, отправил с чрезвычайным посольством барона де Тура к королю Великобритании148, который любил барона, бывшего послом при его дворе еще тогда, когда король управлял Шотландией; в Голландию был послан г-н де Ла Ну, там его имя и вероисповедание производили хорошее впечатление; а граф де Шомберг отправился в Германию, где прежде послом в составе нескольких посольств покойного Короля был его отец, что давало ему больше возможностей послужить Его Величеству.

Им было поручено развеять ложные слухи, распускаемые с целью оклеветать Короля: информировать эти государства об истинном положении дел, о справедливости задержания принца де Конде, о терпении Его Величества, доведенного до крайности упрямством и дерзостью вельмож, которые, играя на его милосердии, получали от Короля все новые блага, не переставая совершать все новые преступления; о том, что, будучи недостойными прощения, которое они получили за свои первые проступки, они еще и высказывали обиду, и вновь брались за старое, обижаясь на предосторожности, которые Его Величество предпринимал, дабы удержать их в рамках долга.

Я взялся за составление инструкции для графа де Шомберга, объясняющей суть полученного им приказа и политики правительства со времени гибели прежнего Короля и до этих дней, где учел, что немецкие принцы не преминули бы помочь мятежникам. Я счел за лучшее поместить ее не здесь, где она показалась бы несколько скучной, но в конце книги.

Герцог Неверский тем временем отдал распоряжение собирать легковооруженные отряды конницы на своих землях, а также вооружить отряды в Нивернэ, впустил иностранных солдат и разместил их в Мезьере; в Ретель он ввел гарнизон численностью в тысячу человек, выставив их на всеобщее обозрение и приказав возводить укрепления в Шато-Портьене и Ришкуре, а также запасаться лестницами, канатами, кирками, пороховыми зарядами и всем остальным, что необходимо для взятия городов; кроме того, набрал и добровольцев — и все это без приказа и дозволения Короля.

Он посылал хулящие правительство письма в различные города, приказал разрушить одно из предместий Мезьера, дабы приготовиться к защите на случай осады, захватил провинциального прево Ретлуа с несколькими лучниками, сидевшими в темнице, а также одного жителя Мезьера по имени Шарло, которого убедил написать сыну, бывшему в числе судей в Мондежу и угодившему за решетку за то, что выступил с оружием против Его Величества, о том, что в цитадели Мезьера ему придется ничуть не хуже, чем в Мондежу.

Господа дю Мен и де Буйон, желая дать знак, что они на его стороне, выразили Королю свое недовольство в письмах. Герцог Буйонский сделал вид, что испугался того, что Его Величество перестанет покровительствовать ему, и заявил, что не намерен пустить в ход ради своей защиты ни свое влияние, ни влияние своих родных. Герцог Майеннский, заручившись ходатайством Вогре, о котором речь шла выше, написал, что его нарочно выслали из Парижа, чтобы убить, и жаловался, что к нему подсылают убийц, преувеличивал незавидность своего положения, утверждая, что его хотят удалить из королевства под предлогом почетной должности в Италию; также он напоминал о заслугах своего отца, помогшего государству сохраниться в целости во время гражданских войн, и его верности престолу, никогда ничем не запятнанной. Король послал ему ответ с бароном де Линьером, в котором было следующее: он не считает, будто на жизнь герцога покушались, поскольку он приказал своему парламенту, чтобы процесс над Вогре состоялся в Суассоне, где тот был у него в руках, с тем чтобы наказать его со всей строгостью, соответствующей дерзости покушения, если бы Вогре действительно был виновен. Относительно генеральского чина в венецианской армии, о котором тот упоминал, Король сообщал, что он прекрасно помнит об этом и что герцог сам умолял назначить его на этот пост, королевская же власть настолько сильна, что ему ни к чему выдворять кого бы то ни было за пределы страны, и что Его Величество достаточно могуществен, чтобы воспрепятствовать преследованию любого его подданного со стороны других.

Что касается поступков его отца, то совокупность последних заставила Его Величество позабыть о предыдущих, а что касается собственных действий герцога, то просто непонятно, как можно называть себя невиновным после отказа генерал-лейтенанту Суассона в отправлении правосудия или после всех тех попыток поднять вооруженное восстание и усилить гарнизоны не только без разрешения Его Величества, но и вопреки его приказам. Его Величество не понимал, что же можно назвать преступлением, если эти свои поступки он называет безобидными, ведь любой беспристрастный человек счел бы их противоречащими Божьим и людским законам.

Однако все послания Короля оказались бесполезны, поскольку он имел дело с людьми, которым недоставало ни сознания своей вины, ни желания повиниться, и потому Их Величества решились на весьма сильные меры по пресечению зла. Это был уже четвертый случай, когда в государстве пытались поднять бучу, притом что после заключения Луданского договора у заговорщиков не было ни единого повода для недовольства, и все же те не успокаивались и после подписания соглашения в Суассоне, хотя предлоги, на которых основывались их действия, были воображаемыми, а вот финансы страны — истощенными из-за тех непомерных даров, которые были сделаны Их Величествами со времени кончины прежнего Короля и до сего дня.

Далее говорилось, что Господин Принц за шесть лет получил 3 665 990 ливров; граф Суассонский, а после его смерти его сын и супруга — более 1 600 000 ливров; Господин Принц и Госпожа Принцесса де Конти — более 1 400 000 ливров; г-н де Лонгвиль — 1 200 000 ливров; отец и сын герцоги Майеннские — 2 000 000 ливров; г-н де Вандом — около 600 000 ливров; г-н д’Эпернон и его дети — около 700 000 ливров; г-н де Буйон — около 1 000 000 ливров; при этом не учитывались суммы погашенных за них залогов и жалованье, выплачиваемое им на государственных постах, деньги, выданные их охране, чрезвычайные суммы, выплачиваемые в период войн гарнизонам их городов, а также пенсионы и подарки их друзьям и слугам.

Что все эти многочисленные дары ничему не послужили, напротив, давали новый повод к мятежам, после которых вновь появлялась возможность получить выгоду. Что головокружительные траты, сделанные ради недопущения мятежей, обошлись казне в двадцать миллионов; что вельможи надеялись таким образом вконец истощить королевскую казну, дабы Король более не мог воспрепятствовать им поделить меж собой его королевство.

Что все их речи имеют целью застать его врасплох, а также заставить простаков поверить, что они прибегают к оружию по крайней необходимости; что Его Величество, повинуясь собственной осторожности, оградил себя от неожиданностей; что же касается народа, то его обманывают, и что в королевстве более нет никого, кто бы не знал, что принцы, на словах пекущиеся о благе государства, делают все возможное, чтобы навредить ему.

Приняв во внимание все вышеизложенное, Их Величества поняли, что во времена, когда несчастье эпохи и нации внушает подданным презрение к государю, когда его власть недостаточно почитается, а осторожность великодушного государя заставляет его выказать бoльшую строгость, чем ему хотелось бы, необходимо объявить принцев и их приближенных виновными в оскорблении Их Величеств. Прежде всего Король издал отдельный указ против г-на де Невера и всех, кто был с ним, объявляя их виновными в вышеуказанном преступлении в том случае, если в течение двух недель после опубликования указа герцог не осознает свою вину и не явится лично просить прощение у Короля, а также не отправит за пределы королевства тех иностранцев, которых он нанял, не распустит вооруженные отряды и расставленные им и его приближенными без позволения и приказания Его Величества гарнизоны и если последние не появятся в указанное время перед бальи тех городов, где они проживали.

Декларация была утверждена парламентом 17 января. Герцог Майеннский, ознакомившись с ней, запретил ее печатать и распространять в тех городах, которые находились под его властью, и вырвал ее из рук королевских офицеров, которым было поручено опубликовать ее. Несколькими днями позже герцоги Неверский, Вандомский, Буйонский, маркиз де Кёвр, президент Ле Жэ и другие сторонники их партии встретились с герцогом Майеннским в Суассоне, где устроили своего рода ассамблею и составили датированное последним числом января послание за подписью герцога Неверского Королю, в котором говорилось, что, заявляя о своей поддержке Его Величества, он утверждает, что положения, легшие в основу декларации, являются ложными, что он удалился от двора под давлением всесильного маршала д’Анкра, устроившего облаву на бывших государственных советников и хранителя печатей дю Вера; герцог также писал, что готов лично явиться к Королю, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, если Его Величество соизволит предоставить ему в качестве судей принцев, герцогов, пэров, офицеров короны и государственных советников, которые преданно служили еще предыдущему Королю — его отцу.

Все эти заверения не вызвали никакого доверия у тех, кто был в курсе происходящего; поскольку, во-первых, герцог вызвался лично явиться ко двору, но так и не явился, по-прежнему враждебно относясь к власти и подстрекая к мятежу: он заявлял, что не добился от Его Величества обещания в собственной безопасности, что свидетельствовало о его нежелании выполнять обещанное. Более того, он жаловался на удаление от двора старых советников, тогда как сам был недоволен ими в свой первый мятеж, называя их тиранами и заявляя, что им по вкусу править в условиях смуты. Кроме того, он ставил своим условием подчинения воле Короля суд принцев, виновных в совершенных преступлениях не меньше его самого.

После того как было составлено это послание Королю от имени герцога Неверского, собравшиеся открыто постановили объявить войну и принялись укреплять свои города, присваивать королевские деньги, а затем разъехались кто куда.

Подобные действия вынудили Короля выпустить против них еще одну декларацию, схожую с той, которая была принята против герцога Неверского; она была утверждена парламентом 13 февраля.

Итак, обвинив в послании Королю во всех бедах, происходящих в государстве, маршала д’Анкра и его супругу, они продолжали выдвигать вымышленные причины своего недовольства, а Его Величество, дабы показать весь свой христианский нрав, милосердие и терпение по отношению к ним и их упорству в совершении преступлений, приказал опубликовать декларацию по поводу новых волнений в королевстве, которая хоть и была несколько пространной, но содержала очевидное доказательство его правоты; в ней были изложены причины тех или иных действий Короля; я не стал приводить ее здесь же, дабы не прерывать нить повествования, но поместил в конце книги.

Впрочем, слова, не поддержанные силой оружия, часто оказываются бессильными перед бунтом, а закон и правосудие превращаются в бессильные угрозы. Оттого Его Величество решил подкрепить свои слова делом. И так как отсрочка придавала врагам смелости, а быстрые поступки, напротив, внушали страх, он распорядился в спешном порядке поднять войска, известил графа де Шомберга, чтобы тот оставил место службы и выступил с четырьмя сотнями рейтаров и четырьмя тысячами ландскнехтов, составил из них три армии, дабы атаковать врага одновременно повсюду, где он сосредоточил свои силы, — одна армия отправилась в Шампань, где укрепился г-н де Невер; другая — в Берри и Нивернэ, находившиеся под опекой супруги герцога; третья — в Иль-де-Франс против г-на де Майенна. Командование армией в Шампани было поручено г-ну де Гизу, непосредственно ею управлял г-н де Темин, а полевым командиром был г-н де Прален; армию, посланную в Нивернэ, возглавлял маршал де Монтиньи, полевым же командиром там был мой брат, г-н де Ришельё149; третьей армией командовал граф Овернский, который для начала захватил Перш и Мен, чтобы очистить обе эти провинции и заставить Сенонш, принадлежавший герцогу де Неверу, присягнуть на верность Королю, равно как и Ла-Ферте, принадлежавший видаму Шартрскому, и Верней, принимавший участие во всех мятежах, где губернатором был Медави, и Ножан-ле-Ротру, принадлежавший Господину Принцу, и Ла-Ферте-Бернар, принадлежавший г-ну де Майенну, и Ле-Манс, замок которого был в руках принцев и который граф разрушил, а гарнизон развел по иным местам; таким образом он напугал принцев, устрашив мощью королевских войск.

Гугеноты, никогда не упускавшие случая выступить против Короля, стоило им только заметить малейшую смуту в королевстве, и примкнуть к партии тех, кто собирал отряды против Его Величества, так же поступили и в этот раз, испросив позволения Короля собраться в Ла-Рошели; когда же им было отказано, они захватили город и составили декларацию, в которой объясняли причины, побудившие их поступить таким образом. Однако герцоги де Роан и дю Плесси-Морнэ приостановили исполнение сих дурных замыслов; маршал де Ледигьер остался верен Королю, прося за это место губернатора в одной из провинций, желая, чтобы эта провинция не относилась к склоняющимся на сторону кого-либо из принцев или сторонников Лиги, и намекая, что хотел бы получить Гиень, хотя был согласен и на Шампань; отбрасываемая его именем тень помешала принцам возмутить народ в Севеннах.

10 марта герцог Неверский написал Папе письмо как принц королевской крови, а не простой слуга Короля; в нем он дал Папе отчет в своих действиях, но так, что представил Его Величество в невыгодном свете. Письмо это нисколько не тронуло Папу. Декларация принцев, сочиненная в Ретеле 5 числа сего месяца, никак не возмутила общественного спокойствия, хотя в ней и перечислялись все застарелые распри, упреки в адрес Короля, упоминался Луданский договор, якобы нарушенный пленением Господина Принца. В декларации речь шла об убийцах, отравителях, посланных, дабы разделаться с принцами, после того как не удалось их всех арестовать. Декларация, в соответствии с коей их объявили виновными в оскорблении особы Государя, утверждали они, принята несправедливо. Так, используя множество неправедных ложных доводов, они взывали к справедливости Его Величества; считая, что он находится во власти врагов государства, называли имена его министров.

Перечислив все вышеуказанные обстоятельства, они обращались к Папе с просьбой, чтобы население городов, занятых маршалом д’Анкром или его союзниками, войска, в коих служили многие верные Королю люди, а также покорные Королю города тотчас же отступили, чтобы не подвергнуться наказанию, и объявили всем провинциям, городам, общинам и всем сословиям, что те должны порвать любые связи с маршалом д’Анкром и его приверженцами, если не желают изведать силу их оружия.

Доказательство их былых преступлений рассеяло мрак, окутывавший их доселе, и скорее раздражило народ, чем расположило к ним; Его Величество сделал последний решающий шаг: объявил о присоединении их имущества к короне.

Репутация Короля ничуть не страдала от их клеветы за границей. Угнетаемые своими соседями иностранцы искали убежища у королевской власти: барон де Бюёй, чьи земли находились возле Ниццы в Провансе, попросил покровительства у Его Величества и получил в марте все необходимые патенты.

Барон дю Тур, отправленный Королем в Англию для создания благоприятного отношения к Франции, заслужил добрые слова Короля; даже то, что барон согласился вооружить некоторое количество кораблей, не было воспринято как поступок против собственной страны.

Граф де Шомберг обеспечивал в Германии, со стороны курфюрста Палатинского, на коего принцы особенно надеялись, дружеское отношение к Королю.

И в Голландии все обстояло как нельзя лучше, так что Король озаботился теми силами, которыми располагали мятежники внутри королевства; однако этих сил было недостаточно, чтобы разбить его войска. Герцог де Гиз выехал 17 февраля и 1 марта подступил к замку Ришкур-сюр-Эн, марта захватил его и приказал снести. Оттуда он отправился в Розуа в трех лье от Вервена. Герцоги Вандомский, Майеннский и маркиз де Кёвр, желая помочь ему, подошли со своими отрядами к Сиссону; герцог де Гиз и маршал де Темин вышли им навстречу и отвели в Лаон. Розуа сдался 10 марта.

В тот же день Король издал указ, по которому все имущество и добро мятежников подлежало конфискации в пользу Короля.

Герцог де Гиз, продолжая свой поход, 15 марта приступил к Шато-Портьену. Г-н де Невер, находившийся в Ретеле, то есть на расстоянии всего двух лье оттуда, сделал все, чтобы прийти городу на выручку, однако не смог перекрыть де Гизу путь, и тот вступил туда 29 числа, а 31-го он был в замке; двигаясь дальше, он 3 апреля захватил Сизиньи. 8 апреля он осадил Ретель, откуда г-н де Невер, смелый лишь на словах, сбежал в Мезьер, беспрерывно отступая перед королевской армией: видя, что Ретелю также не устоять, Невер отправил к герцогу де Гизу Мароля с просьбой позволить ему войти в город и дать срок до двенадцати часов следующего дня, 16 апреля, после чего обязался сдать ему город.

Герцог де Гиз получил от Короля приказ взять Мезьер в кольцо осады и был готов исполнить приказ, когда Его Величество узнал, что тысяча двести рейтаров и восемьсот стрелков, вооруженные в Германии на деньги г-на де Буйона для помощи принцам, выступили в поход и уже вошли в Лотарингию. Де Гизу было приказано отправиться туда и остановить их, используя рейтаров и ландскнехтов, которые имелись в распоряжении графа де Шомберга.

Пока королевская армия под руководством герцога де Гиза столь успешно воевала против герцога Неверского в Шампани, еще одна армия, находившаяся в Берри и Нивернэ под командованием маршала де Монтиньи, сражалась ничуть не менее удачно. Был взят Кюффи, затем Кламси, Донзи и Антрен; в одном из этих городов был пленен второй сын герцога Неверского; потом маршал осадил Сен-Пьер-ле-Мутье и Невер, действуя так умело, что г-жа де Невер, запертая в родном городе мужа, начала переговоры о капитуляции. Король приказал соглашаться на капитуляцию, только если она лично явится просить прощения — в этом случае он обещал забыть прошлое, оставляя за собой право быть милосердным по отношению к заблудшим подданным.

Граф Овернский, командовавший королевской армией в Иль-де-Франсе, преследовал герцога Майеннского и его сторонников. Во главе армии он подступил к окрестностям Крепи в Валуа, осадил Пьерфон 24 марта и 2 апреля взял город.

Оттуда он отправился к Суассону, городу, который был как кость в горле у Парижа, дошел до его ворот, по дороге захватив Нуайон, Куси и Шони, три городка, находившиеся ранее в области, коей он управлял, — вплоть до реки Эн; эти города не только не оказали сопротивления, но, напротив, с нетерпением ожидали армию Короля.

Герцог Майеннский заперся в Суассоне с тысячью двумястами пеших солдат и тремя сотнями кавалеристов. Город был окружен 12 числа, а 13 числа был обстрелян из пушек и подвергнут такому мощному штурму, что герцогу не оставалось ничего иного, как умереть, если он не хотел попасть в плен.

Так обстояли дела; партия принцев пала во всех отношениях столь низко, что ее существование не имело смысла, однако ситуация резко изменилась со смертью маршала д’Анкра, убитого 24 апреля по приказу Короля.

В течение долгого времени маршал сам копал себе могилу, причиняя самому себе больше зла, нежели его враги. Он был настолько неразумен, что не удовольствовался властью и могуществом, позволявшими вершить любые дела; он претендовал на то, чтобы быть властителем дум Королевы и ее главным советчиком во всем, из чего король Генрих Великий сделал кое-какие выводы и отправил его в Италию. Но после смерти Короля ситуация усугубилась: Королева получила власть, и дерзость маршала стала невероятной — он захотел, чтобы все общество считало, будто управление государством полностью зависит от его воли.

Королева, знавшая за ним этот грех, тем не менее не стала отдалять от себя маршала, то ли желая сохранить репутацию беспристрастной хозяйки своих слуг, то ли из уважения к жене маршала, с которой они вместе выросли. Однако это не мешало Королеве порой обрывать маршала на полуслове, выставляя его перед всеми в неприглядном виде, когда его просьбы не отвечали заботам о благе государства. И впрямь он был настолько неучтив и необходителен, что высказывал Королеве все мысли, что только приходили ему в голову, не заботясь о том, чтобы сперва обдумать их хорошенько. Так же поступал он и в отношении просьб своих друзей, не утруждая ум размышлениями, обычными для людей осторожных.

Однако поступай он иначе, что порой случалось, когда в дело вступала его более хитрая жена, Королева все равно не могла следовать его советам, поскольку отдавала предпочтение другим, выбранным ею в качестве своих помощников.

Командор де Сийери признался мне, что несколько раз получал от Королевы указание предупредить придворных о том, что не следует доверять тому, что скажет маршал по поводу государственных дел, и что она даст знать о своей воле через министров; однако г-н де Вильруа препятствовал ей и ее брату из ревности, предпочитая разделить власть с иностранцем, нежели с родными.

Желание внушить окружающим мысль о своей незаменимости ничуть не препятствовало росту благосостояния маршала д’Анкра, но вызывало зависть и ненависть всех вельмож, рассматривавших его в качестве человека, занявшего место, по праву принадлежащее им. Если с его помощью они и добивались некоторого расположения и милостей Королевы, это отнюдь не возвышало его в их глазах, поскольку они считали, что вред от него гораздо больший, нежели польза. Обида глубже оседает в сердце человека, чем благодарность, человек по природе своей более склонен к отмщению, чем к признательности, ведь во втором случае он доставляет удовольствие другому, а в первом — самому себе. Если маршал делал что-либо ради людей меньшего достоинства, чем он сам, то полагали, что он мог и лучше постараться для них, и не испытывали по отношению к нему благодарности; а те, кто не обретал желаемого — таких немало при дворе, где аппетиты особенно сильны, — видели причину отказа в нем и ненавидели его.

Миньё обратился к маршалу с просьбой помочь получить бенефиции для своих детей, маршал сделал все, что мог, но то, о чем просил Миньё, оказалось уже розданным или же предназначалось другим. Миньё так и умер, уверенный, что маршал ничем ему не помог. Или вот другой случай: несколько лет подряд он ходатайствовал за маркиза д’Аневаля, чтобы последнего назначили первым оруженосцем Короля, маркиз был уверен, что маршал в состоянии это сделать, однако так ничего и не получил: Королева отдала должность Лозьеру; узнав об этом, маршал впал в сильнейшее отчаяние, говоря родственникам, что Королева уничтожила его, ибо д’Аневаль не поверит, что он не смог выполнить его просьбу. Также он добивался назначения первым метрдотелем царствующей Королевы г-на д’Окенкура; когда Королева отправилась в Испанию для совершения браков, маршал послал Барбена умолять ее выполнить его просьбу, но она отвечала, что должность обещана маркизу де Руйаку, за которого просит герцог д’Эпернон, коему она не может отказать, так как он обеспечивает охрану Короля в этом путешествии. Барбен продолжал ей докучать, и она дала согласие, хотя и разгневалась. Частенько маршалу мешала достичь желаемого его собственная жена, она говорила, что делает это, дабы смирить его гордыню, коей у него было в избытке, и воспрепятствовать тому, чтобы он стал презирать ее; но он не желал, чтобы окружающие поняли, что его могущество зависит от других.

Вместо того чтобы, следуя примеру умных людей, избегать зависти окружающих, довольствуясь умеренной властью либо скрывая свои возможности, маршал хотел властвовать над всеми и заставить окружающих поверить в то, что в его силах даже невозможное, даже такое, на что никто не отваживается из страха быть наказанным. Маршал был человеком рассудительным, однако дерзким в своих поступках, стремящимся во что бы то ни стало добиться своего, порой не имея на то достаточных средств, и получить результат, не останавливаясь на полпути.

Он отличался подозрительностью, нрав имел легкий и изменчивый, думая, что неприятен окружающим, поскольку является чужестранцем: тут он судил о других по себе — будучи человеком амбициозным, он терпеть не мог мысли, что обязан кому бы то ни было, и полагал, что стоит ему сделать что-нибудь важное для любого из своих друзей, как тот начинает способствовать его падению, чтобы не быть ему ничем обязанным. По его мнению, его положение было таково, что обращать на чье-то недовольство внимание было ниже его достоинства, при этом он сам не скрывал своих предпочтений и настроений, так что терял преданных ему людей, а это было причиной многих его бед; поскольку дворы полны льстецов и человек с положением не останется там в одиночестве, он был окружен многими, дававшими ему поводы ненавидеть своих друзей.

Но еще большим злом была его подозрительность: думая, что он никем не любим, он пожелал править посредством устрашения — весьма заурядный прием в стране, так ненавидящей раболепство; и то, что он опирался на него, выстраивая свою судьбу, явилось причиной его падения; он пытался упрочить свою власть за счет того, что на деле разрушало ее.

Можно утверждать, что все его устремления были направлены на благо государства и службу Государю, как и обеспечение своей семьи, однако любые его проекты, даже неплохие, дурно исполнялись, и хотя его неосторожность и была его единственным преступлением, те, кто не был осведомлен о его намерениях, сомневались в его могуществе.

Ни одному государю не понравится видеть возле себя всесильного правителя, который не был бы обязан этим ему и вел себя независимо, — это в гораздо меньшей степени верно, если государь молод, то есть пребывает в том возрасте, когда слабость и отсутствие опыта в делах сказываются, и весьма серьезно.

В самом деле, как было бы хорошо, чтобы маршал умерил свои аппетиты, и не столько в своих собственных интересах, сколько в интересах своей госпожи — поистине: будь он менее амбициозен, она была бы более счастливой.

Однако Господь пожелал, чтобы та, которая никак не была замешана в его грехах, разделила его немилость, в которую он впал: так добродетель, словно солнце, подвержена затмениям. Однако не будь она страстотерпицею, не быть бы ей такой величественной — подобно тому как есть добродетели, которые могут засиять лишь в великом, есть и такие, что могут обнаружиться лишь в малом и ничтожном.

Этот человек старался внушить всякому веру в свое могущество, а министров удивить видимостью расположения к нему Королевы, дабы полностью распоряжаться их волей и заставить действовать по его указке, а не согласно приказам Королевы. Однако нужно отдать им должное — они шли, твердо ступая по этим терниям, следуя своей совести и стараясь скрыть его промахи. Понимая все же, что его могущество было из разряда скорее губительных, чем плодоносных, они никогда не считали его достаточно большим, чтобы принудить себя к низким, противоречащим долгу поступкам.

Однажды г-н де Вильруа, благодаря предполагавшемуся браку между его внуком и дочерью маршала более близкий к нему, получил от Королевы, никогда не отказывавшей в милостях, кроме тех случаев, когда они противоречили благу государства, вознаграждение, а маршал д’Анкр попросил его секретаря о двух вещах: ни в коем случае не выдавать этого вознаграждения и объявить Королеву виновницей отказа, обратив весь гнев на нее.

Секретарем этим был я. Я попросил его извинить меня за то, что не могу исполнить его просьбы, поскольку знал, что Королева не в состоянии отозвать милость, да и ему самому не пристало бросать на повелительницу тень подозрения в ошибке, которой она не совершала.

Эти доводы не удовлетворили маршала, но я не отступился от своего и не повиновался его приказам задержать патенты, предпочитая утратить его расположение, чем действовать во вред Королеве. Этот поступок сделал меня его непримиримым врагом, и он думал теперь только о мести. Досадно иметь дело с тем, кто жаждет слышать лишь речи льстецов, как и с тем, кому нельзя служить, не обманывая, и кто предпочитает, чтобы его гладили по шерстке, нежели говорили правду, однако это чрезвычайное зло не назовешь обычным. В эпоху правления фаворитов у любого, кто поднимается так высоко, непременно закружится голова, и он пожелает превратить слугу в раба, а государственного советника в заложника собственных страстей, попытается располагать как своим не только сердцем, но и честью подчиненного.

Итак, поскольку месть кует свое оружие из того, что находится под рукой, маршал попытался убедить Королеву, будто я пристрастно отношусь к ее дочери, якобы моей любовнице, что я нахожусь в тайном соглашении с принцами, а также что однажды я будто бы сказал ему по поводу восстания вельмож под руководством Господина Принца следующее: недурно было бы Королю, явив свою власть и усмирив слишком заносчивых, выступить и в роли отца, призрев нуждавшихся в жалости.

Продолжая подобным образом нападать на меня, он не прекращал попыток использовать меня и Барбена для того, чтоб выпрашивать для себя Суассон, который вот-вот должен был пасть. Мы чинили ему препятствия из опасения, что он через Королеву насоветует Королю воевать, дабы обогатиться на ссорах и распрях.

Чтобы лишить нас возможности предупредить Их Величеств, он поспешил переговорить на эту тему с Королевой, однако Государыня сочла его просьбу нескромной и отказала ему, так отчитав его в нашем присутствии, что он не смог даже скрыть, до какой степени уязвлен. Однако, не совладав со своим лицом, не удержавшись от упреков, он был обижен не столько самим отказом, сколько обстоятельствами, в которых это случилось, то есть при свидетелях.

Ему было досадно, что кто-то увидел, что его влияние на Королеву лишь видимость и что он действует наглостью, не имея ее настоящего доверия. Доказательством тому служит последовавшая затем сцена: Королева в гневе удалилась в свои покои, и он последовал за ней, но тотчас появился вновь и стал уверять нас, что добился желаемого, хотя было ясно, что он не успел произнести ни слова; мы ему не поверили и оказались правы, в чем убедились позже, когда Королева сама высказала нам свое возмущение его наглостью и заверила, что ни за что на свете не согласится на его просьбу. Вместо того чтобы заручиться нашей поддержкой, он все более укреплялся в мысли удалить нас от Государыни.

Единственным нашим прегрешением была репутация людей, ревностно служащих Королю, некоторые льстецы представили это таким образом, что будто бы, когда разговор касался Франции, о маршале речь и не заходила, а вся слава принадлежала нам, и этим играли на его слабостях: он бывал обескуражен и заявлял, что не станет больше вмешиваться в дела, когда же дела шли хорошо, желал вести их сам.

Его супруга так сильно повредилась умом, что не доверяла никому и таким образом способствовала осуществлению вынашиваемого им замысла: заменить нас Русслэ, де Мемом и Барантеном.

Впервые я узнал об этом от аббата Мармутье150; он поведал мне конфиденциально, что маршал замышляет против Барбена; из иного источника я узнал, что речь идет не только о Барбене, но и о г-не Манго и обо мне. Я сказал Барбену, что с течением времени маршалу, используя постоянные ухищрения, удастся убедить Их Величеств и что мое мнение таково: нужно поставить их в известность и отойти от дел самим. Мы вместе отправились к Королеве. Я стал говорить о том, что дела Короля налаживаются, все принцы, сражавшиеся против него, протягивают к нему руки, моля о пощаде, и потому никто не сможет упрекнуть нас в трусости, если при столь благоприятных обстоятельствах мы удалимся от дел, что мы собирались сделать уже давно, но не считали возможным, пока государству грозила опасность.

Королева была удивлена и спросила, чем мы недовольны. Барбен ответил ей, что нами недовольны маршал и его супруга. Королева рассердилась и заявила, что не позволит крутить собой, как им вздумается. Я вновь взял слово и стал настаивать на отставке, но она продолжала уверять нас, что довольна нашей службой Его Величеству.

Маршал был поставлен супругой в известность относительно случившегося и немедленно прибыл в Париж, дабы увидеться с Королевой, которая выбранила его, да так, что, выйдя от Королевы, маршал бросился к Барбену и вместе с ним явился ко мне, где начал сетовать на то, что, просясь в отставку, мы тем самым доказываем, что он ни с кем не в состоянии ужиться. После этого я обрисовал ему, что заставило нас поступить так, на что он стал твердить одно — что является нашим другом и умоляет нас сказать Королеве, что мы не думаем оставить службу.

Это не помешало ему и дальше строить нам козни, придумывая для Королевы множество оправданий, вплоть до того, что мы — я, Манго и Барбен — предаем ее, хотим отравить. Вся эта черная злоба, которой было заполнено его сердце, делала его беспокойным, и оттого он то и дело переезжал с места на место: из Каена в Париж и обратно, что и ускорило его смерть, как мы увидим далее.

В последний раз он вернулся из Каена по вызову Королевы: она запрещала ему преследовать далее г-на де Монбазона, чьи земли маршал хотел пустить с торгов в уплату за хранение нескольких ружей, которые тот оставил в амьенской крепости; эти земли маршал продал герцогу ранее за 50 000 экю, получив от герцога обещание, что за него заплатит Король. Итак, маршал вернулся из Каена и начал метать громы и молнии против Барбена, считая, что Королева написала письмо по наущению последнего, и полный решимости разделаться с нами — Барбеном, Манго и мной. Я получил от него послание, выдержанное в столь странных выражениях, что счел своим долгом привести его здесь частично. Начиналось оно так:

«Во имя Господа, сударь, я вынужден жаловаться Вам на Вас же — Вы дурно обходитесь со мной, договариваетесь за моей спиной; Вы сделали так, что Королева написала мне, чтобы, из любви к ней, я оставил г-на де Монбазона в покое. Что, черт побери, Вы с Королевой вообразили! Я взбешен». И далее в том же духе.

Тем не менее на людях он был с нами столь любезен и так скрывал свои чувства, что никому бы и в голову не пришло, как он нас ненавидел. Однако его показная доброта не смогла обмануть меня, я был предупрежден, что ему почти удалось обратить мысли Королевы против нас, и принял бесповоротное решение уйти в отставку. Барбен явился ко мне, умоляя выпросить отставку и для него тоже, опасаясь — как он говорил, — что у него не хватит духу настоять на своем в присутствии Королевы.

Г-н Манго также был уверен, что Королеву настроили против него, и знал, что на его место уже прочили Барантена, — он полагал это вполне возможным; однако семья и дети мешали ему занять твердую позицию, и он решил выждать, чтобы время само расставило все по своим местам.

Я явился в Лувр, говорил с Королевой, изложил ей нашу настойчивую просьбу уйти в отставку. Королева признала, что ее настраивали против нас, и пообещала в течение недели разобраться с нашим делом, а до тех пор просила потерпеть. Ее обещание остановило меня, помешав обратиться в течение этой недели к Королю, однако, прежде чем срок истек, маршал был убит.

В жестоком преследовании маршалом министров, в использовании им подчас вероломных средств проглядывает хитрость, основанная на честолюбии, которое он не мог одолеть. Королева же, то ли устав от его поступков, которые она более не могла оправдывать, то ли боясь, что с ним что-нибудь случится, настойчиво советовала ему ехать в Италию, последовав примеру супруги; он же никак не мог смириться, заявив кому-то из своих людей, что желал узнать, насколько высоко может подняться человек, делая карьеру. Маршал не мог не знать, что во всех требованиях и жалобах принцев и народа фигурирует он, и тем не менее, когда за месяц до смерти кто-то из находившихся в крепости людей намекнул ему, что она может быть передана в его руки, он тут же стал строить планы и обратился к Барбену. Тот ответил, что это пагубно сказалось бы на королевских начинаниях и репутации Королевы, означало бы оправдание действий принцев в глазах народа и даже Короля. Однако, вместо того чтобы принять эти разумные доводы, маршал счел их свидетельством злонамеренности Барбена в отношении себя и продолжал упорствовать. Барбен предупредил Королеву, она послала за герцогом де Монбазоном и велела ему охранять свои земли. Этого было достаточно для того, чтобы остановить маршала: на пути его желаниям была воздвигнута преграда.

Так своим нравом и поступками маршал всех настроил против себя. Люинь не любил его не оттого, что тот когда-то помог ему стать другом Короля, а оттого, что завидовал его состоянию, это была ненависть, основанная на зависти, — самая страшная из всех. Каждый из поступков маршала он представлял Королю в черном свете, убеждал Короля, что маршал наделен непомерной властью, противостоит воле Его Величества и участвует в борьбе с принцами только для того, чтобы прибрать к рукам их власть и уж тогда располагать короной монарха, не встречая сопротивления ни с чьей стороны; что маршал владеет мыслями Королевы-матери, что он втерся в доверие к Монсеньору, брату Короля; что он обращался к астрологам и колдунам; что Совет подпал под его влияние и действует только в его интересах; что когда у Совета просят деньги на мелкие удовольствия Короля, их обычно не находят. Якобы у Совета просили шесть тысяч ливров, дабы меблировать дом, который Король купил под именем Бюиссона, и получили отказ.

Люинь наговаривал Королю не только на маршала д’Анкра, но и на Королеву, вызывая в Короле ревность к той власти, которую она может получить, когда будут усмирены принцы. Словно для вероломного Люиня было мало того, что он поднялся до таких высот, он стал бороться и с Королевой, невзирая на то, что именно она заложила основы его карьеры, осыпав и его самого, и его братьев почестями.

Как правило, самые недостойные отличаются невероятным честолюбием и, не имея никакого отношения к добродетели, тем не менее желают получить вознаграждение, которое положено ей. От тех, кто писал об искусстве обманывать, мы узнаем, что для преуспеяния в нем необходимо порой быть правдивым, что и сделал этот негодяй, стараясь воплотить свой дурной замысел.

Плетя свой заговор, Люинь часто говорил Королеве, что многие склоняют Короля сбросить иго повиновения ей, но что не стоит придавать этому значения, поскольку его господин слишком доверяет своей матери. Он открыл ей, что г-н де Ледигьер предложил Королю свои услуги, чтобы освободить его от ее опеки, что означало преступить законы природного и христианского милосердия. Когда пошли слухи, что Король недоволен своей матерью, он явился к ней вместе с Тронсоном и Марсийаком, дабы уверить ее в противном, и заверил ее, что не предпримет ничего, не поставив ее в известность в самых мельчайших подробностях; в знак своей преданности он сказал, что привел с собой верных друзей, Тронсона и Марсийака, которые смогут упрекнуть его перед Богом и светом, если он нарушит слово.

Однако друзья Короля вовсе не пользовались доверием его матери. Один из них предал своего господина, а другой покрыл бесчестием свое имя ради обогащения; у первого на плече была отметина, свидетельствующая о совершенном предательстве151, а поведение сестер второго было явным доказательством его подлости.

Выбор Короля был столь нелепым, что Королева осознала суть происходящего и решила предупредить зло, отправившись в добровольную ссылку и оставив другим рычаги государственного управления.

Незадолго перед этим, не имея возможности довести до конца Мирандольский договор, как мы уже сказали об этом выше, она захотела добиться от Папы Павла V пожизненного права распоряжаться герцогством Феррарским, однако не успела, поскольку рвение, с которым маршал д’Анкр взялся за министров, ускорило его кончину, а также ее отстранение от дел королевства.

Еще до того, как мы узнали о желании Люиня навредить нам, мы стали предпринимать все меры предосторожности, дабы никто преждевременно не узнал о нашей отставке. Однако Люинь, бывший от природы очень робким и подозрительным — эти свойства натуры хорошо дополняют друг друга, — легко дал уговорить себя, что маршал злился на него.

В первую очередь он стал искать способы обезопасить себя от начавшейся бури. Он послал сказать маршалу, чтобы тот дал ему в жены одну из своих племянниц, которая жила во Флоренции; однако супруга маршала не согласилась на это, маршал же, зная по опыту, что спорить с ней означает попусту терять время, и не желая показать свою зависимость от нее, подал свой отказ как исходящий от него лично.

Получив отказ, де Люинь обратился к Барбену и, вероятно, просил у последнего через Марсийи в жены своему брату, г-ну де Бранту, одну из его племянниц; Барбен ответил, что не может дать за ней ничего в приданое, на что Люинь сообщил, что этого брака желает Король, а значит, сам позаботится о приданом. Барбен был не против, я тоже советовал ему согласиться; однако все уперлось в его нерешительность — он не мог отважиться на разговор с Королевой, уверенный, что маршал и его супруга не преминут воспользоваться случаем и найдут средство убедить Королеву, что Барбен обманывает ее. Думая, что он отвергнут всеми, он уверил себя, что все случившееся — это сигнал начала охоты на него и что Король желает того же.

Он вероломно преподнес Королю один из поступков Королевы, направленный как раз на благо Его Величества. В самом начале волнения принцев в Суассоне Королева отправила все силы, коими располагал Король, в окрестности этого города, и среди прочих — его гвардейцев и рейтаров; она поступила так, чтобы помешать суассонским мятежникам дойти до ворот Парижа и потревожить столицу; а также чтобы помешать принцам получить помощь извне, для чего королевская армия и осадила Суассон. Король, лишившись своей кавалерии, тем не менее продолжал ездить на охоту в леса под Парижем; Королева опасалась, что с ним может что-нибудь случиться, и остановила отряд рейтаров, отправлявшихся в действующую армию, чтобы вернуть их с целью охраны Короля и ее самой. Люинь воспользовался этим случаем, чтобы попытаться посеять в Короле недовольство к матери, отославшей его собственную охрану и заменившей ее своей собственной. Он добавил также, что маршал д’Анкр желал испытать в деле окружение Монсеньора и Господина Графа.

Король, уже давно неприязненно относившийся к маршалу д’Анкру, распорядился арестовать его. Люинь, который мог чувствовать себя уверенно только в случае смерти маршала и думая, что примирение между сыном и матерью — Королем и Королевой — легкодостижимо, поскольку обида не сильна, настаивал на убийстве маршала: Король соглашался на это только в том случае, если маршал окажет сопротивление.

Дабы выполнить задуманное, Люинь и его приспешники обратили свои взоры на барона де Витри, желая сделать его исполнителем их воли. С этой целью они добились того, что Король стал осыпать его милостями сверх меры, затем Люинь открыл де Витри, что Его Величество очень доверяет ему и желает, чтобы он служил ему так же преданно, как мог бы служить брат. В другой раз он сказал барону, что Король настолько ценит его, что считает его способным на великие деяния.

Барон де Витри, не сомневаясь в том, что его хотят использовать, всячески выражал свою признательность, умоляя Люиня подтвердить Королю, что Его Величество не ошибается в нем и что он готов слепо выполнять все, что тот только пожелает. В следующий раз Люинь сказал барону, что уверил Короля в преданности барона и что Его Величество был настолько тронут, что велел передать де Витри, что настало время доказать свою преданность на деле. Люинь взял с него слово, что он никому не проговорится о предстоящем деле.

Г-н де Витри пообещал г-ну де Люиню сделать все, о чем ни попросит Король. Де Люинь, опасавшийся, что возникнут подозрения — ибо его и барона часто видели вместе, — назначил барону встречу в ночное время, передав приказ Короля выслушать тех, кого он найдет на месте встречи, словно это будет сам Его Величество. Когда наступил час встречи, де Витри был в назначенном месте и с удивлением увидел там господ Тронсона и Марсийака, чья репутация была ему известна, а также Деажана и садовника Тюильри. Позже барон говорил, что вряд ли кто-либо удивлялся так, как он, выслушав приказ Короля из уст тех, кого он увидел в ту ночь перед собой.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.