Часть вторая ДНЕВНИК КНЯЖНЫ

Часть вторая

ДНЕВНИК КНЯЖНЫ

Работая над переводом мемуаров Бабо Мейендорф, я часто приходил в дом к Татули Гвиниашвили, семья которой оказалась связана едва ли не со всеми действующими лицами истории баронессы.

Во время одной из встреч Татули протянула мне еще одну тетрадь, которой оказался дневник ее матери. Переведя на русский язык еще одно документальное свидетельство эпохи, я понял, что работа над книгой может с полным правом считаться законченной.

Зная историю баронессы Мейендорф, познакомиться с историей ее внучки, княжны Дадиани, и правнучки, Татули Гвиниашвили, будет, наверное, интересно вдвойне.

Если бы я не узнал все это из первых уст, то вряд ли поверил, что такое возможно. Что можно столько вынести и не сломаться. Столько испытать и остаться Человеком.

Внучка светлейшего князя Шарвашидзе, дочь знаменитого князя Дадиани, жена одного из самых состоятельных предпринимателей Кавказа, Бабо Дадиани – Масхарашвили прожила 96 лет и стала свидетелем едва ли не всех значимых событий XX века: от встречи с императором Николаем Вторым до приема на Лубянке у наркома Берии, от роскошной свадьбы в соборе Сиони до ссылки в казахскую степь.

Жизнь ее дочери Татули Гвиниашвили, через воспоминания которой я и попытаюсь восстановить картину прошлого, не менее ярка и драматична.

* * * * *

– Папиного отца звали Георгий. Он вместе с женой, Мариам Квиташвили, жил в Даркветах. Занимался марганцем и был очень богатым человеком. Мудрый, образованный. У них был большой дом и громадный двор, на котором устраивались скачки.

Бабушка была красивой. Стройная, с породистыми руками…

Всего у них было семеро детей.

Две дочери погибли. От туберкулеза, которым они заразились через молоко больной коровы. Девочкам было по 18 лет. Их смерть бабушка так и не смогла пережить и вскоре умерла.

Один сын, Давид, застрелился из-за несчастной любви.

Осталось еще две дочери Тамара и Анна и трое сыновей: мой папа, его брат Михаил (еще студентом он пел в Опере, но как-то простудился, заболел ангиной и потерял голос, который, как все говорили, был бесподобный. Когда начались сталинские аресты, он испугался, поменял фамилию и уехал в Ташкент, где его и похоронили, хотя он так мечтал быть похороненным в грузинской земле) и брат Бессарион, который еще до прихода к власти большевиков уехал учиться в Англию и так и остался в Лондоне.

Так получилось, что ни одной могилы не осталось. Кроме могилы Давида…

Папина сестра Тамара была замужем за Гого Орджоникидзе, они жили в Москве. К большевику Серго ее муж не имел отношения. Когда папу арестовали, тетка приехала в Тбилиси и носила ему передачи. В один из дней она попала под сильный дождь, промокла, заболела воспалением легких и умерла.

Когда мой брат Георгий приезжал потом в Москву, он бывал у Гого Орджоникидзе. Тот еще раз женился. Но в его доме висел портрет тети Тамары, который повесила вторая жена дяди.

Другая папина сестра, Анна, жила в Тбилиси, на улице Грибоедова, 24.

Дедушка оставался в Даркветах. Его имя внесли в «черный список», он же был раскулаченным. Крестьяне из его деревни боялись даже общаться с ним. Дом, виноградники, имение – все было отобрано. Потом уже дедушка построил себе маленький дом.

Мама постоянно умоляла его переехать к нам. Но он ни за что не хотел: «Я должен доживать там, где похоронены моя жена и дети. И там же должен быть похоронен». Он умер в 1939 году.

Мамин папа – князь Николай, или Коки, как его все называли, Дадиани – служил у генерала Давида Микеладзе. Стал самым молодым предводителем дворянства в Мегрелии. Ему было всего двадцать лет, когда его избрали. Жил в городе Сенаки, это недалеко от Кутаиси.

О нем писали: «Даже враги не могут не признать, что Коки Дадиани отдал бесплатно земли крестьянам». Дедушке было жалко своих крестьян.

Семь лет он прожил с первой женой, Нино Микеладзе. С 1898 по 1905 год. У них родилось пятеро детей.

Второй женой дедушки стала Мери Церетели.

Ей было всего 18 лет, когда они познакомились. Когда дочь предводителя дворянства Кутаисской губернии Мери Церетели решила связать свою жизнь с овдовевшим князем Коки Дадиани, ее родители были категорически против. Проблема заключалась в том, что после смерти первой жены у Коки осталось пятеро детей, воспитывать которых пришлось бы юной Мери.

Но саму Церетели подобные трудности не пугали. И в 1911 году свадьба все-таки состоялась. Как потом показала жизнь, это была судьба.

Через год у молодых супругов родился сын Георгий, через два года – дочь Кетеван, а еще через два – снова сын, которого назвали Симонико.

Младшему сыну дали имя в честь последнего царя Имеретии Симона, который приходился Мери Церетели прапрадедом.

Это имя было родовым у Церетели, так же звали и отца Мери.

Тесть дедушки, Симон Церетели, был известным общественным деятелем и любимцем Грузии. Его два раза избирали предводителем дворянства.

Симон в своем доме в Кутаиси одно время даже прятал Сталина, будущего палача своих потомков. Симон с нетерпением ждал революции, так как надеялся, что после свержения царя Грузия получит независимость.

Подобную надежду питал и Коки Дадиани. Однажды дедушка отдал свой паспорт и черкеску известному революционеру и организатору знаменитого налета на инкассаторский экипаж в Тифлисе Камо, который так и бежал в Россию под именем Коки Дадиани.

В конце концов чаяния князей оправдались – в России случился большевистский переворот и Грузия на несколько лет действительно получила независимость. Вот только большевики на этом останавливаться не захотели и в 1921 году вошли в Грузию, которая вскоре стала частью Советского Союза.

Светлейший князь Михаил Шарвашидзе, последний владетель Абхазии, был дедушкой Коки. У самого Михаила было пятеро детей.

История Бабо Мейендорф, светлейшего князя Георгия, князя Михаила и княжны Нино, умершей молодой девушкой от туберкулеза, уже известна из мемуаров баронессы.

Еще одна дочь светлейшего князя, Тамара, была матерью Коки и, получается, бабушкой моей мамы.

* * * * *

Моя мама почти всю жизнь вела дневник. У нее было две тетради. В одну она выписывала цитаты из Бальзака, Фейхтвангера, Ильи Чавчавадзе, Боккаччо.

А в другую тетрадь записывала свои мысли и воспоминания. Эту книжку она держала ближе к себе. Один раз я застала ее в слезах. «Былое вспомнила», – объяснила она мне. Потом, когда я читала ее дневник, то на его страницах тоже заметила следы слез. Видимо, мама плакала, когда писала. Или когда перечитывала свои записи.

Я тоже не могла спокойно читать воспоминания мамы. Смогла это сделать уже после ее смерти.

Одна из записей мамы такая: «Самое страшное – когда в трудные минуты вспоминаешь о хорошем, ушедшем навсегда».

* * * * *

Дневник Бабо Дадиани – вещь удивительная. Летопись жизни своей семьи Бабо сумела превратить в своеобразный путеводитель по эпохе, все события и катастрофы которой ей довелось испытать на себе.

Так, будучи воспитанницей Закавказского института благородных девиц и повстречавшись с императором Николаем Вторым, княжна Дадиани оставила живое описание знаменитого учебного заведения и своего свидания с российским самодержцем.

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«В те годы было довольно сложно устроить дочерей в тифлисский институт благородных девиц имени императрицы Марии Федоровны. Меня туда приняли по протекции бабушкиной сестры (дочери светлейшего князя Михаила Шарвашидзе и жены барона Мейендорфа). До 15 лет меня воспитывала Тамара Шарвашидзе.

В институте были очень строгие правила. И великолепные условия: прекрасные кровати, белоснежное постельное белье, ночные рубашки, по два полотенца на каждую воспитанницу. Два раза в неделю все меняли: фартуки, рубашки, банты и манжеты. Все это должно было быть идеально белым и накрахмаленным. Фартуки завязывались на спине красивыми бантами. Волосы должны были зачесываться назад, никаких проборов, в косы вплетались черные ленты в два пальца шириной.

Утром мы просыпались по звонку. Встав, тут же красиво застилали свою постель. После этого немедленно отправлялись умываться. Утренний туалет начинался с того, что мы, обнаженные по пояс, обливались холодной водой, а затем мыли лицо теплой водой. За всем этим следила классная дама.

Затем, уже одетые, мы становились в пары по росту и отправлялись в большой зал для утренней молитвы. Каждый день в нашем расписании было по шесть уроков. Большая перемена продолжалась сорок минут, и в течение этого перерыва мы успевали погулять в большом саду, поиграть в теннис или в другую игру.

Нас обучали французскому языку, и с классной дамой мы должны были общаться только на этом языке.

Для уроков пения и танцев мы переодевались в специальные костюмы. В каждой комнате на первом этаже стоял рояль, и каждый день у нас был урок музыки. В институте преподавали лучшие педагоги.

Перед сном мы опять умывались сначала холодной, а затем теплой водой. Затем ложились в постель и должны были тут же заснуть. Разговаривать строго запрещалось. За этим следила классная дама, которая гасила свет и прохаживалась по спальне, пока мы все не засыпали.

Классные дамы жили тут же, в здании института, у них были двухкомнатные апартаменты.

В субботу и воскресенье нас водили в церковь. Священник был русский, и служба в церкви велась на русском языке. В хоре пели учащиеся нашего института.

В одно утро в училище была суматоха – должен был прийти Николай Второй. На нас надели новую форму с белыми фартуками и белыми манжетами. Наша форма была темно-сиреневая, фиолетовая, длинный белый фартук подходил к ней.

К приходу императора нас в два ряда построили на лестнице. Пришел Николай Второй. На нем была серая чоха с красивым кинжалом на поясе.

Мы встретили его низким реверансом, а потом как лебеди последовали за ним в большой зал. Там хор спел: «Боже, царя храни». Ученик Мищенко – его дядя был известным генералом – подошел к императору и сказал ему слово. Потом второй ученик – Цицишвили – тоже сказал слово. Хор опять спел. А затем император захотел посмотреть училище, которое находилось напротив нас – Святой Нины.

Когда он спускался по лестнице, Нино Чикваидзе, ученица старшего класса, и я последовали за ним. Когда вышли на улицу, на удивление оказались очень близко к царю. Так, что могли дотронуться до его папахи. Мы дотронулись и на память выдернули оттуда мех.

Царь засмеялся и неожиданно снял свою папаху и подал нам. Мы немного смутились, но потом еще больше меха достали из папахи императора.

Я и Нино долго хранили шерсть, выдернутую из шапки царя. Никто нам не верил, и нам приходилось приводить в свидетели друг друга.

Визит Николая Второго праздновали шикарным завтраком и обедом. Нам всем подарили по огромной коробке конфет из кондитерской Лотта, которая в Тифлисе считалась самой лучшей. Потом четыре дня был выходной».

* * * * *

Когда мама впервые попала в имение своей мачехи, то с балкона дома увидела много строений. Мама спросила, что это за деревня. Ей ответили, что это не деревня, а поселение, где живут Масхарашвили.

Мама начала хохотать – что это за фамилия Масхарашвили? В переводе на русский это означает «шут гороховый». Но бабушка на нее рассердилась: «Ради бога, прекрати! Это очень почтенные люди. Чтобы они это не услышали, ты это больше не повторяй».

И вот однажды зимой мама оказалась в грузинском клубе – это было место, где собиралось все высшее общество. В тот же вечер там был и папа, который только-только приехал из Лондона.

Папа увидел Бабо и спросил одну нашу родственницу, с которой мама вошла: «Кто это такая?» Та объяснила, что это – дочь князя Коки Дадиани и Мери Церетели. А папа, поскольку они были соседями, уже знал эту семью.

Вот так состоялась первая встреча моих родителей. Хотя мама, как оказалось, на папу внимания тогда не обратила.

Спустя время папа устроил банкет. К нему в гости приехали иностранцы. Он тогда жил в гостинице, своей квартиры у него еще не было, и ему понадобилась крюшонница.

И он, оказывается, занял ее у бабушки Мери, эту крюшонницу.

Через какое-то время бабушка встречает его на улице и говорит: «А крюшонницу-то вы не вернули». Папа удивился: «Как это не вернул?!» Пришел в своей номер и отправил к Дадиани лакея, чтобы тот во всем разобрался.

Ни Коки, ни Мери дома не было, и к лакею вышла мама. Она и сказала, что крюшонницу на самом деле вернули, и попросила поблагодарить хозяина.

Когда этот лакей вернулся в гостиницу, то, оказывается, сказал папе: «Барин, я видел ангела. И прошу – женитесь на ней».

Вскоре родители познакомились, папа стал часто навещать дом мамы. Бабушке, Тамаре Шарвашидзе, приносить цветы, бонбоньерки. Начал ухаживать, одним словом. Всем он очень нравился. Но когда мама спрашивала: «Кто тот молодой человек?», ей, оказывается, не говорили фамилию отца. Помнили, как она рассмеялась, услышав ее в свое время.

В конце концов между ними завязались отношения. И однажды, когда все вместе сидели за столом (дедушка и папа дружили), то Кокуца Чолохошвили, национальный герой Грузии, поднялся и сказал тост: «Бабошка, за твоего штатского».

А надо заметить, что папа был единственным, кто ходил в гражданском костюме, все остальные – в форме.

Ну и все дело пошло к свадьбе. Она состоялась 7 января 1921 года. Очень пышная свадьба была.

Весь город о ней говорил. Все с ума сходили – как князь Дадиани отдал жену Масхарашвили?

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«Мы тогда жили на улице Ртищева, сейчас это улица Джапаридзе[61]. Весь верхний этаж принадлежал нам. Свадебное платье для меня сшила французская портниха мадемуазель Фанни. Оно было из настоящих брюссельских кружев, их мы купили в семье Александра Чавчавадзе, отца Нино Чавчавадзе – Грибоедовой. Это была ручная работа.

Прическу мне делал Михаил Лоива из салона Грегуара. Фату держали двое моих братьев – Георгий и Симон. Белые атласные туфельки надел мне на ноги мой старший брат Михаил, который тогда был юнкером. Оказывается, по старинному обычаю, именно старший брат должен надевать на ногу невесты свадебные туфли.

Моими шаферами были Мери Шарвашидзе – Эристави и генерал Володя Цулукидзе. Затем все отправились в собор Сиони.

Собор был полон народу. Перед входом стояли двенадцать юношей в чохах, и у каждого в руке было по голубой розе. Специально для свадьбы цветы покрасил Михаил Мамулашвили[62].

С нами были Мераб Вачнадзе[63], Мераб Джорджадзе, Леван Геловани, Дима Шарвашидзе, Алик Орбелиани, Тамаз Орбелиани, Папуна Церетели…

Дамы: Нино Элиашвили, Римма Эристави, Нино Квиташвили, Инука Меликишвили, Тико Чавчавадзе, Нино Грузинская. Маруся и Душка Орбелиани и другие наши близкие.

После венчания снова приехали на квартиру моих родителей. Там все было величественно украшено: на лестнице нас встретили юноши с поднятыми и перекрещенными саблями, мы на счастье разбили тарелку. В четырех больших комнатах были накрыты столы, подали шампанское и специально заказанные сладости. Все было устроено с большим вкусом. Это все сделала тетя Женя Цулукидзе, жена моего шафера.

После этого мы отправились на квартиру моего мужа – в уголовой дом на улице Орбелиани. Там был накрыт стол на двести человек. Тамадой был Шалва Алекси – Месхишвили, первый министр юстиции независимой Грузии. Среди гостей были французы, англичане, итальянцы. Песни и танцы продолжались до утра.

Было много подарков. Акакий Хоштария, известный промышленник и меценат, подарил нам большой, покрывающий всю комнату персидский ковер. Я его запомнила на всю жизнь – в уголках ковра были вытканы золотые звезды. Потом я случайно видела этот ковер в одном большом государственном учреждении. Подарили много красивого хрусталя, вазы из саксонского фарфора, конфетницы, много серебра.

Для столовой – достаточно большой комнаты – выписали из Англии чудесную посуду. Когда моя повариха все это красиво расставила и пригласила меня взглянуть, мне не хотелось выходить из этой комнаты.

Вообще, все комнаты были очень красиво и с большим вкусом устроены.

У нас был швейцар Георгий, приятной наружности, всегда в чохе. И служанка Паша, которая вскоре вышла за этого Георгия замуж. Мы им справили свадьбу – пригласили гостей и устроили великолепный ужин».

* * * * *

Эта история началась 20 января 1921 года. Свадебные экипажи доставили в Сиони – главный собор Тифлиса – восемнадцатилетнюю невесту и двадцативосьмилетнего жениха.

За торжеством внимательно следил весь город. Ведь замуж выходила одна из самых красивых женщин Грузии – Бабо Дадиани. Ее счастливым избранником стал Александр Масхарашвили, состоятельный предприниматель, сделавший состояние на добыче и продаже марганца.

Впереди, казалось, влюбленных ожидала полная счастья и покоя размеренная семейная жизнь.

В те годы Тифлис оставался последним островом свободной жизни на территории бывшей Российской империи. После большевистского переворота в 1917 году в Грузию съехались многие видные деятели русского искусства: на берегах Куры говорили на родном языке, все было близко и знакомо. Да и надежда на то, что в России ситуация в скором времени опять изменится к лучшему, не покидала.

* * * * *

Мама с подругами – Олей Сванишвили, Лизико Багратиони, Ниной Гедеванишвили – проводили время в кафе «Химериони», где собирались все знаменитые писатели, поэты, художники.

Однажды к маме подошла художница Наталья Гончарова и призналась, что давно наблюдает за мамой и мечтает написать ее портрет. Но как Гончарова ни просила маму позировать, та все время отказывалась.

В конце концов Гончарова рано утром сама пришла к нам домой на улицу Орбелиани и категорично потребовала, чтобы мама ей позировала. Мама потом рассказывала, что спустилась к ней чуть ли не в ночной рубашке. Художница сделала карандашный эскиз будущего портрета.

В «Химериони» было очень интересно, играл скрипач Гулеско, приходили Сергей Судейкин с женой Верой, которая потом стала женой Игоря Стравинского, Савелий Сорин.

Мама с подругами потом часто вспоминали о тех временах. Пока был жив папа. А потом уже веселых разговоров о прежней жизни не звучало, смеха дома почти не было.

Если бы родители знали, что ждет их впереди. А может, и хорошо, что не знали…

Уже 25 февраля 1921 года им пришлось оставить все – новую квартиру в Тбилиси, нераспакованные чемоданы со свадебными подарками. И уехать в Батуми, откуда они, вместе с другими будущими эмигрантами, собирались бежать в Турцию. Обо всем этом мама потом напишет в своем дневнике…

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«25 февраля 1921 года ночью все уехали в Батуми, чтобы оттуда сбежать за границу. Оставили все – нашу богато и красиво украшенную квартиру на улице Орбелиани, неоткрытые коробки и свадебные подарки, которые Алеша специально для меня выписал из-за границы. Ничего не успели взять с собой. Полный чемодан из Лондона, где хранились Алешины рубашки, и мои платья, которые шила известная французская модистка, – все осталось в шкафу.

Уехала вся наша семья – отец с женой и детьми. Брат Михаил помог им уехать. Он сам со своими друзьями-юнкерами успел на последний поезд.

В Батуми мы пробыли почти две недели, там была весна. На улице женщины носили корзины роз. Один раз, когда я проезжала в экипаже, неожиданно бросили эти розы мне.

Я вышла из экипажа, поблагодарила их и дала денег. «Нам не надо денег, вы такая красивая, нам просто хочется вас одарить розами», – ответили они.

Скоро все сели на корабли: кто на какой успевал, тот туда и садился. Мой брат Бондо был в армии, воевал с красными. Он не пришел на корабль, и это значило, что он решил остаться в Грузии.

В Константинополь мы отплыли на прекрасном пароходе. Когда приблизились к очень узкому проходу, я стояла на палубе и думала, как же этот большой корабль сможет пройти. Это было удивительное зрелище – Босфор!

Наконец мы прибыли в Константинополь. Большой, красивый город. Мы поселились в люксе лучшей гостиницы города – «Пера палас». Меня, молодую женщину, все удивляло и восхищало.

Все было на высшем уровне – ресторан с прекрасным обслуживанием, чудесный персонал, все во фраках и белых перчатках, очень обходительные. Внешне, как мне показалось, очень похожи на грузин. Салон (фойе) отеля был весь в зеркалах и пальмах.

Утром горничная приносила из ресторана завтрак в комнату.

По утрам Алеша уходил в контору, он имел акции в деле у Акакия Хоштария и Гриши Беридзе, миллионеров, которые представляли известную британскую фирму «Космо» и владели шахтами марганца в Грузии.

У Акакия было столько денег, сколько снега падает с неба.

У нас была машина «опель», которую приобрели Алеша и Гриша. Водителем был Жорж Северский, сын известного петербургского певца. Огнивцев посвятил тому стихотворение – «Н.Г. Северскому. До Невского несется bic. Когда там с Вяльцевой «Елен» играет Северский «Парис».

Я хорошо была с ним знакома, он был прекрасным человеком, уже в летах. А Жорж был другом моей юности, мой ровесник. В Константинополе Северские очень нуждались. А вообще по специальности Жорж был летчик первой категории. Потом в Европе он сделал какое-то открытие в сфере авиации и стал известен.

Утром машина отвозила Алешу на работу, а потом весь день была в моем распоряжении. Часто мы с Мери Шарвашидзе ездили на ней за город…

Один раз адмирал американского корабля пригласил нас на бал, это было что-то сказочное.

Поехали я, Алеша, Мери Шарвашидзе со своим мужем, Тамара Зарникау, Лена Хомякова и Римма Эристави. Корабль стоял достаточно далеко от берега. Когда мы приехали, нас встретил офицер, посадил на катер и довез до корабля. Там адмирал встретил нас со своей супругой.

Корабль был сказочно украшен, от огромных абажуров на море падали разноцветные блики. Мужчины были во фраках, а женщины в бальных платьях, декольте.

Очень часто мы ходили на балы – то к американцам, то к итальянцам, в их посольства. Я очень хорошо танцевала. Алеша очень любил, как я танцую.

Однажды мы с Мери зашли в шляпный магазин «Сократ», и Мери показала мне на прелестную шляпку сиреневого цвета. Я примерила ее – она была очаровательна. Но стоила очень дорого, 200 лир. И я не стала ее брать.

Оказалось, что об этом узнал Алеша. Он видел нас в магазине и, когда мы ушли, зашел. «Какая шляпа понравилась той даме?» Втайне от меня он съездил в тот магазин и купил шляпу. И вечером преподнес мне ее в подарок. Войдя в нашу комнату, я увидела большую коробку. Открыла ее, а там – та шляпка. Был сюрприз.

Позже мы сняли квартиру в четыре комнаты. Одна, большая, была приемной, рядом, такая же большая – столовой и еще две комнаты были на втором этаже: спальня и будуар.

Ужинали в лучших ресторанах города. После ужина шли в кафе «Черная роза», где пили черный кофе. Здесь собиралась вся аристократия Петербурга. Это было место для избранных.

Как только мы входили, виртуоз из России Жан Гулеско играл гимн Грузии. В Тифлисе он играл в кафе «Химериони», где собирались поэты-голубороговцы.

Было необходимо красиво одеваться. Алеша много денег тратил на мои туалеты. Все покупал в лучших модельных домах.

Я никогда не забуду свои бальные платья с длинным шлейфом – одно клубничного цвета, второе бледно-желтое, третье черное, из пан-бархата и четвертое серое (у меня сохранились фотографии).

Алеша купил мне великолепное манто из котика. Два палантина – один из норки, очень большой, второй из соболя. Невообразимо красивые. Они состояли из 24 кусков. Часто зимой я выходила на улицу не в шубе, а в этом палантине, такой он был большой и теплый.

Алеша купил мне длинную нить настоящего жемчуга и серьги с изумрудами. Очень дорогие. Все это было так приятно. Он меня очень баловал.

Часто ходили в ресторан «Московский кружок». Алеша нанимал танцоров во фраках, они подходили и приглашали меня.

На месяц ездили в Грузию – Алеша проведал родителей, а я бабушку. Тогда еще было возможно съездить туда и вернуться обратно.

Алеша часто уезжал в Лондон по своим делам. Ко мне переехали жить родители.

Я была беременна Георгием. Он родился 18 января 1922 года.

У меня было три прислуги, горничная, кухарка. На лето сняли дачу на берегу Босфора, это был бывший дворец паши.

Все было хорошо, мы жили в такой роскоши и комфорте.

Но все равно мне чего-то не хватало, что-то беспокоило. И Алеша ужасно скучал по своим родителям.

Так сильна была тоска по родине, что мы решили вернуться в Грузию. И вернулись.

Сыну Георгию тогда было 7 месяцев.

Перед отъездом домой к нам пришла Мери Шарвашидзе, Акакий Хоштария и друзья. Мама устроила хороший ужин. Отец с грустью в глазах провожал нас, а мама плакала. Когда она прижала меня к сердцу, я тоже заплакала и стала целовать ей руки…

Когда в Батуми пришел корабль, на моторных лодках прибыли чекисты. Долго нас держали на корабле, проверяли вещи, а потом арестовали нашего друга Ванико Карангозишвили.

Алеша вдвойне переживал его арест. Потому что когда Ванечка узнал, что мы уезжаем, то сказал: «Как хорошо, вы скоро увидите Грузию!» На что Алеша спросил, что ему мешает поехать с нами. Оказалось, у него не было денег. Тогда Алеша оплатил ему и его жене дорогу. Потом он говорил: «Я погубил Ванечку».

Все лучшее, что у нас было – мои жемчуга, мои любимые платья, одежду Георгия, – я потеряла в дороге».

* * * * *

Когда родители уехали в Константинополь, имущество из их квартиры принялись разбирать чекисты. Домработнице удалось спасти только огромный ковер, который любил папа.

Она пришла и сказала, что у прежних жильцов был перед нею долг, в зачет которого она и забирает ковер. Она хранила его в подвале. Когда родители приехали обратно в Тбилиси, она им его вернула. Правда, потом его все равно отняли…

После возвращения из Константинополя родители купили шикарную квартиру на улице Киачели. Обставили ее прекрасно, застелили коврами, папа их очень любил. Специально для мамы сделал камин.

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«В Тбилиси мы поселились в доме 12 на улице Киачели. Красиво обставила квартиру. К нам приходили родственники, поздравляли с возвращением. Мы были счастливы.

Однажды, когда я была дома одна, за окном раздался шум остановившейся пролетки. Я выглянула в окно и единственное, что увидела, – море тюльпанов. Оно двигалось и скрылось в подъезде. А через секунду раздался звонок в дверь, и цветочное море влилось в нашу квартиру.

Оказалось, Алеша прислал мне 200 тюльпанов. Мне не хватило ваз, чтобы их поставить. И тут внесли две громадные напольные вазы…

На другой день Алеша уехал по своим делам в Батуми, я занималась обустройством дома. С улицы меня окликнула незнакомая женщина, которая спросила, как пройти к хозяйке дома.

Я вышла на балкон и увидела, что женщина стоит под дождем. Тогда я пригласила ее к себе и предложила пройти к хозяйке через нашу квартиру. Мимо горящего камина, через нашу спальню она прошла и скрылась.

А уже вечером ко мне пришла хозяйка. «У меня для вас плохие новости. Женщина, которая днем проходила через вашу квартиру, – жена заместителя Дзержинского. Она подыскивает квартиру для своего умирающего мужа. Мне она сказала: «Я буду не Кикодзе, если не положу своего мужа умирать в спальне этой квартиры». Так что готовьтесь».

И правда, через день та женщина снова была у меня. С ней пришла Мариам Орахелашвили, которая схватила меня за руки: «Отдай квартиру».

Что мне оставалось делать? Пришлось уходить. Но мебель я им не отдала, успела перенести ее к родственникам. Даже спальню разобрала.

Когда пришли чекисты, то подошли к кровати спящего Георгия и вынесли ее. Няня кричала: «Вы, черти полосатые, пока ребенок спит – не тревожьте!» Но нас все равно вывели из квартиры.

На второй день приехал Алеша и увидел нас в таком состоянии.

Я нашла квартиру на улице Грибоедова, 30. У нас было четыре комнаты и большой балкон, где мы устраивали приемы на 60 человек. Специально приглашали из Мцхеты декоратора, который все красиво украшал осенними листьями. Стол был убран кузнецовским сервизом. Пел Вано Сараджишвили.

Как-то мы кутили весь вечер и всю ночь. Но не успели разойтись последние гости, как раздался звонок – вновь пришел Вано Сараджишвили. На его запястьях были бублики. Оказывается, утром, уходя от нас, он купил у женщин на улице бублики и вернулся с ними…

Жизнь стала налаживаться. Алеша купил мне чистой крови английскую лошадь, я назвала ее Офелия. Открылся сезон скачек. Офелия всегда занимала первое место, я присутствовала на всех состязаниях.

Во время одного из обедов к нам пришли из ГПУ и сказали, что эта квартира находится в фонде ГПУ и человек, который нам ее продал, не имел на это права. Квартира была дана ему во временное владение. Нас снова выселили…

Перебрались в новую квартиру на улицу Тархнишвили, 11. Купили мебель эпохи Людовика XV, три мраморных стола, кресла с огромными спинками.

У меня была золотая сумка работы Фаберже, с инкрустированными в замок огромными сапфирами и бриллиантами. Это был свадебный подарок Алеши. Я ходила с ней в Оперу. Однажды в ложу зашел посол Италии с графом Пиньятелли. И сказал: «Какая удивительная вещь! И красивая – такая же, как владелица».

Мне неудобно писать о своей красоте, но вдруг это потом будут читать мои внуки.

После пропажи сумки об этом говорил весь город. Меня даже вызвал Берия и с акцентом спросил, не знаю ли я, кто ее украл. Я знала, что это сделал Г.Ч. Но никому не сказала…»

* * * * *

Первые годы после установления в Грузии советской власти еще сохранялась возможность переписываться с родственниками за границей.

Все письма из Парижа приходили на адрес княгини Нино Церетели, давней знакомой семьи Дадиани. В шутку Бабо называла жилище Церетели «архивом».

Да и сама жизнь княгини, некогда фаворитки императора Александра Третьего, вынужденной доживать свои дни в небольшой комнатке, выделенной ей из некогда целиком принадлежавшего особняка, и сама по себе была архивом воспоминаний о минувших славных днях.

НИНО ЦЕРЕТЕЛИ – ЧОЛОКАШВИЛИ

…Визит российского императора Александра Третьего в Грузию наделал много шума. Когда российского самодержца спросили, что на него в Грузии произвело самое яркое впечатление, тот ответил стихами:

Кахетинское вино,

Церетели Нино.

Восхитившая Александра Третьего Нино Церетели была признанной красавицей Грузии и женой генерала Бидзины Чолокашвили. Генерал слыл знатным острословом и прекрасным танцором. Когда Чолокашвили выходил танцевать лезгинку со своей женой, замирал, казалось, даже оркестр.

Увлечение супружеской пары танцами дало повод светлейшему князю Георгию Шарвашидзе посвятить Нино эпиграмму:

В Боржоми царский дворец,

И там Нино Церетели.

А муж-генерал молодец,

Танцует лезгинку с нею.

Генерала Чолокашвили не стало еще до того, как Грузия потеряла свою независимость и превратилась в одну из республик Советского Союза.

После того как улице, на которой находился их дом, коммунистическое правительство даст имя Фридриха Энгельса, Нино Церетели поймет, что мужу просто повезло.

Она сама доживала свой век в единственной комнате, которую новая власть оставила ей от прежних владений. Да и входить в нее приходилось с черного хода – по мраморным лестницам теперь ступали ноги других хозяев.

Компанию Нино составляла княгина Ольга Дадиани, чей муж тоже скончался до 1921 года, а сын покончил жизнь самоубийством. И потому смысла следовать за своими родственниками, уехавшими в Париж, у нее не было.

Бабо Дадиани называла обитель двух женщин «архивом», так как именно на улицу Энгельса поступала вся почта от уехавших в Париж грузинов. Беспокоиться о своем будущем разменявшие девятый десяток женщины повода не видели. На скромные денежные переводы из столицы Франции и жила бывшая светская красавица.

По вечерам в «архив» приходили оставшиеся в Тбилиси родственники тех, кто теперь жил на берегах Сены. Читали письма, узнавали новости о своих близких, шепотом обсуждали с княгинями последние события.

Не стало Нино Церетели в 1932 году…

* * * * *

ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«В 1924 году Алешу арестовали. А вскоре у нас родилась дочь Татули…

В тюрьме Алешу посадили в бочку – для того, чтобы он не мог ни встать, ни лечь. Этим всем занимался Берия, который хотел, чтобы Алеша стал шпионом. Дело в том, что он знал языки – окончил Оксфорд и потом четыре года учился на экономическом факультете в Германии. Но Алеша не согласился.

Основное число заключенных составляли наши знакомые или друзья. Все блистательное общество, мужественные офицеры находились в тюрьме.

Жили мы тогда на улице Кобской. Много было волнений и переживаний. Ко мне приходили с допросами, несколько раз были обыски.

Во время очередного обыска мой брат выглянул в окно и увидел, что возле подъезда стоит машина и в ней сидит Давид Багратиони, который стал работать в Чека и служить Берия. Он выдал все грузинское офицерство и дворянство. Об этом Багратиони даже сочинили стихотворение: «Горько плачет Мтквари и Риони, ты предатель, Багратиони».

Надо заметить, что в наш дом Багратиони войти не посмел, остался в машине. Странно, что у него хватило совести хотя бы не переступать наш порог.

Алеша сидит в Чека, на улице Дзержинского, 24. Ношу ему еду. Перед зданием всегда встречаю кого-нибудь из родственников, друзей или знакомых, у всех кто-то арестован.

Еду принимают после долгого обыска. Потом долгое ожидание ответа. Через маленькое окошко возвращают пустую посуду и клочок бумажки с ответом: «Получил все. Алеша».

Вскоре Алешу перевели в губернскую тюрьму в Ортачала. Это произошло после множества просьб со стороны самых разных людей. Алеша оказался в тюрьме, где уже сидели католикос-патриарх Амвросий Хелая и митрополит Калистрат Цинцадзе. Священнослужителей арестовали после того, как они отправили письмо протеста на адрес Генуэзской конференции.

В среду и пятницу я носила им постную еду, за что патриарх меня очень благодарил.

Свидания с Алешей были запрещены. Его обвиняли в контрреволюции (был такой страшный отдел КРО) и в помощи Какуце Чолокашвили. Это было страшное обвинение.

Но я нашла способ хотя бы мельком увидеть его. Это удавалось благодаря тому, что к патриарху-католикосу Амвросию Хелая и митрополиту Калистрату Цинцадзе посетителей пускали. Происходило это так. К тюремному окошку подходил наш знакомый заключенный и осенял себя крестным знамением. Это означало, что я должна была сказать охраннику, что иду к Хелая или Цинцадзе. Когда я с ними встречалась, мой Алеша как бы невзначай в это время проходил по коридору, и мы могли увидеть друг друга.

Во время одного из посещений каталикос и митрополит посадили меня перед собой и сказали: «Дочь Бабо, у нас, стариков, к тебе просьба, сможешь ли ты ее выполнить?» Что я могла ответить? «Исполню все, что велите».

Тогда патриарх и митрополит сказали слова, которые ранили меня в самое сердце. «Ты должна свою маленькую дочку отправить к родным в деревню и отдать кормилице. Так как сейчас ты больше всего нужна своему мужу. На все это нужно время, и ты не сможешь уделять должного внимания ребенку. Хождение сюда отнимает много сил и времени. Так будет лучше и для младенца, и для дела».

Когда я услышала эти слова, то почувствовала, что мое сердце разрывается от боли, словно в него вонзили кинжал. Меня душили слезы. Выйдя из тюрьмы, я, словно оглушенная, села в экипаж, примчалась домой, взяла Татули из кроватки и так сильно обняла, как будто кто-то хотел забрать ее у меня. Держала, крепко обняв и прижав к сердцу. И обильными слезами увлажняла ее платье. Как я могу тебя отдать, моя маленькая, мое счастье?!

Алеша в тюрьме, его обвиняют в серьезных преступлениях. Его или расстреляют, или сошлют в Сибирь.

Мне 21 год. За что мне такая боль?

Решили отправить Татули и двухгодовалого Георгия в Бандзи. Бабушка Тамара и дедушка Кици были нам безмерно рады. Затем вернулась в Тбилиси, где должна ухаживать за Алешей.

Весь город в слезах и в черном – не было семьи, у которой не было бы заключенного. Ночи и дни напролет мы бегали друг к другу, чтобы узнать, кого расстреляли прошлой ночью.

Расстреляли моего дедушку… Когда сын моей няни пробрался к месту, где были сброшены тела расстрелянных и нашел тело дедушки, то увидел, что в кулаках он сжимал вырванные от боли волосы из бороды…

Из губернской тюрьмы всех политических перевели в Метехи. Моего мужа тоже перевели.

Когда их посадили на грузовую машину, то водитель не смог сдвинуть ее с места. Так она была переполнена. Тогда нескольких людей вывели и расстреляли. Остальных расстреляли в другом месте.

В Метехи были запрещены свидания. Весь мост через Куру, ведущий в тюрьму, был заполнен желающими передать продукты. Если корзина возвращалась пустой, это означало, что человек жив и получил передачу. Если полной – значит, его уже нет.

С замиранием сердца ждали ответа.

Страшная история произошла на моих глазах с приехавшей из села женщиной. Она спросила про своих двоих сыновей. Ей ответили, что они расстреляны. Тогда она спросила про мужа. И услышала тот же ответ. Никогда не забыть мне горе той женщины. Невозможно описать его словами…

Ко мне в тот день, как спасение, вернулась пустая корзина с маленьким клочком бумаги: «Получил, Алеша».

Один раз я передала ему бутылку с вином. Она вернулась пустой и с надписью: «Полная бутылка лучше, чем пустая». И ниже более мелким почерком: «Раньше было время, когда Метехи было в Грузии, а теперь Грузия в Метехи».

В день расстреливали по 100 человек. Чекист Оганезов читал список, кого будут расстреливать в этот день. Всех заключенных выводили во двор и объявляли имена.

В один из дней Алеша с другом Илико Махарадзе стояли и слушали список. Когда его почти до конца дочитали, Илико повернулся к Алеше: «По-моему, нам сегодня повезло». И в этот момент назвали его имя. Они обнялись – Илико очень мужественно принял свой приговор.

«Хорошо, что ты сегодня остался в живых. Может, повезет и тебя освободят. Ведь тебя ждут жена и дети», – сказал Илико Алеше. У него самого семьи не было…

Так безбожно, в мучениях мы проводили наши дни. Грусть стояла над городом. Слезы, страх и горечь…

Как-то я отнесла передачу. И Алеша в ответ написал несколько слов: «Получил, благодарю, шерш».

«Шерш» по-французски означает «ищи». Я тщательно обыскала корзинку из-под передачи и обнаружила там письмо.

«Моя душой и телом красивая, моя радость и гордость! В самый сложнейший и отчаянный момент, когда душа уже свыклась с мыслью о смерти и эту жизнь уже считаешь пройденной, даже тогда ты стояла перед моими глазами, как святой ангел, и смягчала и облагораживала мерзкую и грязную атмосферу, в которой я находился.

Никогда даже не мог себе все это представить, так как никогда не читал трагедию, которая своей глубиной могла бы сравниться с теми испытаниями и способами пыток, которые здесь употребляют.

Знай, моя гордость, что все способы пыток, которые есть у этой страшной машины, были испытаны на мне. Но всю горечь в сладость превращала мне ты.

Прошу – не сомневайся: если бы даже тогда, когда я в холодном страшном вонючем смраде сидел и ждал смерти, кто-то спросил меня, что ты предпочитаешь – чтобы никогда не возвращался в Грузию и сидел на каком-нибудь острове в Таити, где всегда весна и красота, и жил с огромным богатством и удобствами, я бы посчитал мои чувства оскорбленными. Так как я не испытал бы такого счастья и наслаждения, которое ты мне дала.

Ох, маленькая, как я тебя люблю! Если бы ты знала, как тебя уважаю, как тебя ценю, как хочу дожить до того момента, когда я буду о тебе заботиться, ласкать и целовать с любовью.

Я хочу дать тебе почувствовать, как ты это заслуживаешь! Несмотря на то что эта жизнь несправедлива, доброта и чистота не всегда вознаграждаются мучениями. После темной ночи всегда наступает светлое утро. А после холодной зимы идет теплая и красивая весна…»

…Расстрелянных сваливали в яму, а ночью родители приходили и вырывали их тела. Это было настоящее геройство.

Перед расстрелом пели «Дидеба, Сакартвело!» – «Хвала Грузии!».

Как-то я в очередной раз принесла передачу Алеше и увидела, что к нашему другу Гие Абашидзе никто не пришел. Отправилась в магазин, купила продукты и вернулась с передачей.

«Расстрелян», – ответили мне. Я заплакала и пошла домой.

По пути встретила идущих в тюрьму родственников Гии. Я уже знала, что его больше нет…

Вот так мы мучились…

Из Москвы неожиданно пришла депеша: прекратить расстрелы. Политических заключенных помиловали.

Когда Алеша вернулся домой, то сказал мне: «Извини, были дни, когда ни тебя, ни детей я не вспоминал. А мечтал только о том, чтобы меня расстреляли».

Расстреляли всех близких друзей Алеши, он долго не мог выйти из воспоминаний.

«Я чувствовал себя, словно в море крови», – говорил он.

Когда он вернулся, Татули был один год. Тогда состоялось первое знакомство отца с дочерью.

Шло время, оно же лечит раны. Алеша стал работать в концессии с американцами, которая занималась марганцем.

Мы приглашали их на обед, стол был красиво сервирован кузнецовским сервизом, дорогой хрустальной посудой с серебряной каймой, с белыми скатертями и накрахмаленными салфетками. Алеша хорошо работал. Ренту за квартиру мы платили валютой, которую он получал.

Алеша должен был часто уезжать в село Чиатури, где находились шахты. И поэтому он решил перевезти нас в свою деревню Дарквети, которая находилась неподалеку от Чиатури.

Как только мы туда приехали, то сразу попали в «черный список». Ведь родители Алеши были раскулачены. Нам запретили иметь прислугу, и даже корову приходилось доить самим.

Это выглядело очень смешно – Алеша держал на веревке корову, я подставляла ведро и начинала доить. Но никогда не могла попасть в ведро, и все молоко лилось в разные стороны.

Американцы были в восторге от знаний Алеши. Он не зря учился в Оксфорде. Шахты, которые делал он, были похожи на галереи. Одну шахту он назвал моими именем.

У нас был большой сад и просторный двор. Стали снова приезжать гости. Мы с братом делали крюшон, а повар готовил шикарный обед. По субботам устраивали скачки.

Договор с американцами был на 20 лет. Но они не могли понять, как можно во время работы выводить рабочих и читать им газеты и проводить агитацию. Через три года все кончилось, и американцы уехали.

А в 1931 году пришли чекисты. Обыскали наш дом и забрали Алешу.

Я осталась с детьми одна. Поехали с ними в Тбилиси, переезжая от одного родственника к другому. В конце концов мы поселились в маленькой комнатке возле туалета. Но для меня это было большим счастьем – я была вместе с детьми.

Ко мне могли приходить друзья. Как-то мы с подругой вспоминали, как в 1921 году на свадебной карете меня отвезли из нашей квартиры в собор Сиони, где мы венчались с Алешей. Неужели все это было?..

Я готовила обеды и относила их Алеше в тюрьму. У него опять было страшное обвинение и жестокие следователи. Его обвинили в том, что он шпион Англии.

Чтобы выживать, мне пришлось продать все – сервиз на 48 человек, большой хрустальный кубок, 12 хрустальных бокалов и многое другое.

После стольких мучений Алеше объявили приговор: ссылку в Саратов. Я за две недели подготовила все необходимое, и мы с детьми поехали в Поволжье. Это было в 1932 году.

Там Алеша уже снял квартиру в три комнаты с большим двором. Адрес я запомнила на всю жизнь: Большая Горная улица, 39. Хозяйка была хорошей женщиной, а вот хозяин – алкоголиком.

Обед я готовила в русской печке, меня научила хозяйка. Вкусная еда получалась.

Все было бы ничего. Но мучение доставляли морозы, голод и вши. Да еще Татули заболела тифом. Она находилась между жизнью и смертью. Врачи сказали: «Если хотите, чтобы она осталась жива, – не оставляйте ее рот сухим». Я все время стояла рядом с ней с чайником в руках. Через две недели она выздоровела.

С огромной верой, терпением, любовью к друг другу, уважением и заботой о наших детях, наших двух ангелах, мы смогли продержаться.

Какие бы ни были у нас условия, я не видела Алешу в плохом настроении и в грусти. Щедрость, искренность, нежность, верность – это лишь то малое, что я могу сказать о моем Алеше».

* * * * *

Что мы пережили в Саратове!

Помню нашу ссылку с первого дня. Как меня поразили невысокие домики с маленькими окнами.

У папы был друг, Кузьма Петрович, который зараз выпивал по 12 чашек чаю. Он мне объяснил, почему в жилищах такие небольшие окна, – в Повольжье зимой стоит сильный мороз и, если маленькие окна, холод не так быстро проникает внутрь.

Русскую печку помню, мама готовила на ней, с ухватом научилась обращаться.

Я много читала в Саратове. Мы взяли с собой много грузинских книг, и папа очень радовался тому, что я читаю эти книги. А на меня очень действовало, что мы находимся так далеко от родины.

Папа в Саратове работал на лесопильном заводе, они отправляли продукцию и в Грузию тоже. Так что контакт с родиной у нас был. Часто к нам приезжали в гости грузины. Цицино Мхеидзе, мамина подруга, приехала зимой в сандалях. Думала, что везде тепло, как в Грузии. Помню, стучит в дверь и кричит: «Скорее открывайте, ноги замерзли».

Зимой у меня начался тиф. А из Тбилиси в это время друзья прислали нам несколько ящиков хурмы. Я ее обожала, но врачи категорически запрещали хурму. Тогда мама положила фрукты на карниз и сказала: «Поправишься – съешь».

Я лежала, смотрела на хурму, на то, как количество с каждым днем все уменьшалось и уменьшалось. Родители с братом ели ее сами, ведь она же портилась. Наконец осталось две последние хурмы. Я даже маме сказала: «Неужели мне так и не достанется?» Когда в итоге одна все же досталась, я была самой счастливой!

Тогда существовало строгое правило – с тифом дома не оставлять, а везти в больницу. Но в Саратове больницы были только на словах лечебными заведениями. А так в них не топили, не кормили, да еще и грязь была жуткая. В итоге живым оттуда никто не возвращался. При этом, согласно правилам, забирали в больницы без разговоров.

Меня тоже должны были увезти. Спасли пятеро студентов. В Саратове был хороший медицинский институт, где учились и грузины. Они окружили наш дом и не позволили забрать меня в больницу. Папа тоже в те дни не ходил на работу, следил, чтобы меня в его отсутствие не увезли.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Часть вторая

Из книги Воспоминания автора Шпеер Альберт

Часть вторая


Часть вторая

Из книги Причуды моей памяти автора Гранин Даниил Александрович

Часть вторая Встретил профессора Чудновского из Политехнического института. Его ограбили. Украли 24 картины из его коллекции. Я видел эту коллекцию. Вся жизнь ушла на это собирательство, он собирал русскую живопись XX века. Милиция не смогла найти воров. Пошел к министру


Часть первая. Воспитанница Часть вторая. Мариинский театр Часть третья. Европа Часть четвертая. Война и революция Часть пятая. Дягилев Часть первая

Из книги Театральная улица автора Карсавина Тамара Платоновна

Часть первая. Воспитанница Часть вторая. Мариинский театр Часть третья. Европа Часть четвертая. Война и революция Часть пятая. Дягилев Часть


Часть вторая

Из книги Жизнь и приключения артистов БДТ автора Рецептер Владимир Эммануилович

Часть вторая Ты превращен в мое воспоминанье Анна Ахматова Сквозь бег облаков Открывает мне Фудзи Свои сто лиц Хокусаи …будешь поступать как все, — самому радости не будет; не будешь поступать как все, — будешь похож на безумца… Камо-но


Часть вторая

Из книги Эдит Пиаф автора Берто Симона

Часть вторая


«Без княжны»

Из книги Дар бесценный автора Кончаловская Наталья


Письма Великой Княжны Ольги Николаевны

Из книги Страницы моей жизни автора Вырубова Анна Александровна

Письма Великой Княжны Ольги Николаевны Тобольск, 10 декабря 1917 года Душка моя дорогая, какая была радость увидеть Твой дорогой почерк и Твои вещички. Спасибо за все присланное. Духи так сильно и живо напомнили Твою комнату и Тебя, конечно, что грустно. Очень часто Тебя


Письма Великой Княжны Татьяны Hиколаевны

Из книги Великие женщины мировой истории [100 сюжетов о трагедиях и триумфах прекрасной половины человечества] автора Коровина Елена Анатольевна

Письма Великой Княжны Татьяны Hиколаевны 9 декабря Голубушка моя родная, постоянно думаю о тебе, молюсь и много говорим и вспоминаем. Тяжело, что так давно не видались, но Бог поможет нам, и, наверно, еще встретимся, но, надеюсь, в лучшие времена, чем те, которые мы


Письма Великой Княжны Марии Николаевны

Из книги Красавицы советского кино автора Раззаков Федор

Письма Великой Княжны Марии Николаевны Январь, Тобольск Горячо любимая моя! Как поживаешь? Очень приятно было о Тебе услышать. Все мы здоровы и много гуляем по двору, катаемся с горы. Эти дни сильный мороз, так что Мама сидит дома. Наверное, получишь эту открытку уже в


Письма Великой Княжны Анастасии Николаевны

Из книги Дневник Жеребцовой Полины (часть вторая, Чечня, 1999-2002гг.) автора Жеребцова Полина

Письма Великой Княжны Анастасии Николаевны Тобольск, 10 декабря 1917 года Моя родная и милая, спасибо тебе большое за вещицу. Так приятно ее иметь, так как ужасно напоминает именно тебя. Вспоминаем и говорим о тебе часто и всегда молитвенно вместе. Собачка, которую ты


Краткая жизнь грузинской княжны

Из книги Зазнобы августейшего маньяка. Мемуары Фанни Лир автора Азаров Михаил

Краткая жизнь грузинской княжны О ее младшей подруге по портрету известно еще меньше. Крошечная смуглянка Анастасия Давыдова, судя по цвету платья, воспитанница самой первой ступени, то есть ей примерно 6–8 лет. По виду скорее шесть – столь она мала, совсем дитя. Значит,


От подруги вора в законе до княжны

Из книги Рахманинов автора Федякин Сергей Романович

От подруги вора в законе до княжны Анна Самохина родилась в городе Гурьевске Кемеровской области 14 января 1963 года. Вскоре после ее рождения семья переехала в город Череповец. Когда Ане было семь лет, умер отец (ему было чуть за 30) и матери пришлось воспитывать детей одной


ДНЕВНИК ЖЕРЕБЦОВОЙ ПОЛИНЫ Чечня. 1999–2002 Книга Вторая Правителям современной России посвящается

Из книги Мои Великие старики автора Медведев Феликс Николаевич

ДНЕВНИК ЖЕРЕБЦОВОЙ ПОЛИНЫ Чечня. 1999–2002 Книга Вторая Правителям современной России посвящается Из полевого блокнота: «…Все мы, пробитые войной, стали частью слепого пятна. Подобно тому, как отверстие, пробитое в черепе пулей, становится частью черепа, более того — его


Признаки времени. Охота на рысь и волков. Свадьба великой княжны Марии

Из книги автора

Признаки времени. Охота на рысь и волков. Свадьба великой княжны Марии Я почти все время проводила во дворце великого князя; мы часто обедали вместе, катались в санях по Петербургу и окрестностям, играли на бильярде и вообще вели тихую и спокойную жизнь. Но страсть


Персональная пенсия для княжны Мещерской

Из книги автора

Персональная пенсия для княжны Мещерской Чуть ли не в каждом номере журнала выходили и мои интервью: с Виктором Астафьевым, Сергеем Михалковым, Иосифом Бродским, Артуром Миллером, Элемом Климовым, Анной Михайловной Бухариной-Лариной, Софьей Радек, Арсением Тарковским,