Глава 6. Лакеи и паразиты возле бар

Но если «землевладельцы в своих имениях не живут и сами хозяйством не занимаются», то какова же судьба этих имений?

«Усадьбы, в которых никто не живёт, разрушились, хозяйственные постройки еле держатся, всё лежит в запустении… все другие находятся под управлением приказчиков, старост, разных «вышедших на линию» людей, презирающих необразованного мужика, людей, жёны которых стремятся иметь прислугу, ходить как барыни, водить детей как панинят и учить их мерсикать ножкой. За отсутствием служащих владельцев эти ничего в хозяйстве не понимающие услуживающие приказчики суть настоящие хозяева имений… В сущности, хозяйства эти дают содержание только приказчикам, которые, а в особенности их жёны, барствуют в этих имениях, представляя самый ненавистный тип лакеев-паразитов, ушедших от народа, презирающих мужика и его труд, мерсикающих ножкой перед своими господами, которые, в свою очередь, мерсикают в столицах, не имеющих ни образования, ни занятий, ни даже простого хозяйственного смысла и готовящих своих детей в такие же лакеи-паразиты».

В таких имениях, служащих лишь источником «процветания» для подобных паразитов, «большая часть земли пустует… в виде пустырей, на которых нет ни хлеба, ни отавы, ни лесу… а земли пахотной обрабатывается столько, сколько можно заставить обработать соседних крестьян за отрезы или за деньги, с правом пользоваться выгонами… Обработка земли производится крайне дурно, кое-как, лишь бы отделаться, хозяйственного порядка нет, скотоводство в самом плачевном состоянии, скот навозной породы мёрзнет в плохих хлевах и кормится впроголодь, урожаи хлеба плохие. Производительность имений самая ничтожная и вовсе не окупает того труда, который употребляется на обработку земли. Доход получается самый ничтожный. Из этого дохода нужно уплатить повинности, истратить кое-что на ремонт построек, уплатить приказчику и другим служащим… владельцу остается ужасно мало… а то большею частью ничего не остаётся. Иногда же на содержание хозяйства идут ещё доходы с арендных статей, например, с мельницы, а бывает и то, что владелец даже приплачивает из своего жалованья, получаемого на службе.

Я положительно недоумеваю, для чего существуют эти хозяйства…»

Кстати сказать, и владелец многих имений в разных губерниях, князь Щербатов, о котором повествует князь Евгений Трубецкой, тоже хозяйством не занимался. Он безусловно верил своему управляющему, агроному Петрову, который, как выяснилось уже после смерти Дедушки, систематически обкрадывал его в невероятных масштабах. Единственным утешением в этой истории было то, что Петров сам подал в отставку, но очень скоро сошел с ума, – не пошли ему впрок наворованные деньги! Но состояние Дедушки было столь велико, что и ему, и его потомкам на жизнь ещё кое-что осталось.

Немало сказано Энгельгардтом также о других паразитах, лакеях и прочих созданиях, не вызывающих у него сочувствия:

«…арендатор – чужой человек – сегодня он здесь, завтра там. Он стремится вытянуть из имения всё, что можно, и затем удрать куда-нибудь для новой эксплуатации, или уйти на покой, сделавшись рантьером».

«Мужик угнетён, мужик бедствует, мужик не может так подняться, как он поднялся бы, если бы он не должен был попусту работать в глупом, пустом, бездоходном помещичьем хозяйстве… С другой стороны, и помещик от своего хозяйства не имеет дохода… потому что выработанный мужиком доход идёт на содержание администрации, орды не работающих, презирающих и труд, и мужика, дармоедов, из которых, когда они наживутся, выходят кулаки, теснящие народ. Кому же тут выгода? Никому, кроме будущих кулаков.

Труда мужицкого тратится пропасть вследствие неразумной эксплуатации земли и неправильного приложения, труд этот теряется бесполезно, зарывается в землю, а если что и вырабатывается, то идёт не тому, кто работает, и даже не тому, кто считается владельцем земли, а постороннему, не работающему человеку».

Если паразитирующего барина или высокого чиновника крестьянам послала власть, какая-то сила свыше, то весь остальной хищнический, дармоедствующий или паразитирующий люд рождает сама крестьянская среда. Известной долей кулаческих качеств обладает каждый крестьянин, и нередко бывает так, что ещё недавно бедствовавший, ходивший побираться «в кусочки» мужик, выбравшийся из нищеты, уже прижимает своего односельчанина, например, ссужая ему зимой хлеб под немыслимый процент или под обещание отработать долг летом. Кулака проклинают, но, если мужику выпадет возможность выбиться в кулаки, он, скорее всего, не откажется ею воспользоваться.

Вот и в помещичьем имении сам владелец его обычно в хозяйстве ничего не понимает, и основным угнетателем крестьян становится выбившийся из крестьян же паразит.

А помещики, побросавшие свои имения, не только оставили их на произвол судьбы или в распоряжение приказчиков, но и расстроили хозяйство многих крестьян, раньше находивших там источник заработка:

«Что же остаётся делать мужику? Работы нет около дома; остаётся бросить хозяйство и идти на заработки туда, где скопились на службе помещики, – в города. Так мужики и делают…»

Ну, а город – не гостеприимный хозяин, который радушно принимает всех приходящих. К тому же город – не резиновый, он может вместить лишь определённое количество жителей и его гостей. И потребности дворян (а также чиновников, купцов, интеллигентов и пр.) в услугах мужиков не безграничны. Если количество пришедших в город крестьян, предлагающих свои услуги, превышает спрос дворян, то цена услуг падает, а часть мужиков не находит работы.

А те, кто работу находит, чаще всего становятся лакеями. Энгельгардт с тщательностью беспристрастного исследователя анализирует процесс превращения хозяйствующего на своём наделе крестьянина в лакея:

Например, после раздела богатого двор на два или больше наступает бедность. «Хлеба нет, подати платить нечем. А тут еще малые дети пойдут, несчастье какое случится: скотина пала, лошадь украли.

Наконец, земля осиливает мужика… А тут ещё соблазн: вон, Пётр кучером у барина ездит, 10 рублей в месяц получает, в шёлковых рубахах ходит; Ванька из Москвы в гости пришел – в пальте, при часах и т. д…..

Побившись так-сяк, мужик решается бросить землю… распродав лишние постройки, скот, орудия, оставив для себя только огород и избу, в которой живёт жена, обыкновенно занимающаяся подённой работой, мужик нанимается в батраки или идет в Москву на заработки. Не посчастливилось ему, возвращается домой, но так как земли ему работать нечем и хозяйство разорено, то он… занимается подённой работой. Потом опять пытается поступить в батраки, опять возвращается и делается чаще всего пьяницей, отпетым человеком.

Но если он удачно попал на службу к барину, то служба его закаливает, и он предпочитает обеспеченную лакейскую зависимость необеспеченной независимости. Такой крестьянин, который, бросив землю, уйдя из деревни и поступив на службу, попал на линию, в деревню уже не возвращается и старается выписать к себе жену с детьми. Попавший на линию начинает обыкновенно презирать чёрную мужицкую работу, предпочитает более лёгкую лакейскую службу, одевается по-немецки, ходит при часах, старается о том, чтобы у него было как можно более всякой одёжи. Жена его стремится в барыни и завидует такой-то и такой-то товарке, которая ранее ушла из деревни в Москву, живёт с купцом и имеет семнадцать платьев. Детей своих она водит, как панинят, и хотя бьёт, но кормит сахаром и учит мерсикать ножкой. Мужицкой работы дети уже не знают, и, когда они вырастут, их стараются определить на хорошие места в услужение к чиновникам, где главное их достоинство будет заключаться в том, чтобы они умели ловко мерсикать ножкою. И муж, и жена, и дети уже стыдятся своих деревенских родичей и называют их необразованными мужиками, а те отплачивают им тем, что называют их батраками. А «батрак» – это такое бранное слово, хуже которого нет, которое выводит из себя самого ловко мерсикающего ножкой мужика, – тайничок-то русский мужицкий у него в мозгу еще есть!»

Вот так и живут недавно ещё соседствовавшие крестьянские семьи, избравшие разные жизненные пути и ставшие презирать одна другую. Мерсикающий доволен тем, что из грязной (зимой – со скотом) избы выбрался в закуток городской квартиры и вместо тяжёлой работы на земле оказывает физически лёгкие услуги барину. Его презрение к оставшимся в деревне крестьянам, видимо, в первую очередь служит средством психологической защиты: да, я не справился с мужицкой работой, но зато я всегда сыт, обут – одет, не то, что вы, по-прежнему копающиеся в навозе и от Рождества до нови питающиеся «пушным» хлебом. А чем порождено презрение оставшегося в деревне мужика к преуспевшему мерсикающему? Это как отношение воюющего солдата к дезертиру, или тут есть и элемент скрытой зависти?

«Попасть на линию! – для этого нужно не дело делать, а только уметь подладить начальнику или барину, попасть на линию – вот заветная мечта. Суметь подладить! – вот на что устремляются все способности и ради чего не пренебрегают никакими средствами, например, жениться для барина! (Видимо, имеется в виду что-нибудь похожее на ситуацию, как в повести Куприна, когда человек формально женится, на деле отдавая свою жену барину в любовницы.) Это характерно для мужика, бросившего землю. Бросив землю, он как будто теряет всё, делается лакеем!»

Это-то превращение понятно: не угодил мерсикающий барину – и лишился лакейской должности. Ну, и куда ему податься – теперь уже с женой, которая гнушается мужицкой или, точнее бабьей работой, и с детьми, воспитанными как панинята… Лакейские-то должности на земле не валяются, такую надо искать без гарантии, что найдёшь.

Энгельгардт прослеживает процесс нравственной и умственной деградации такого преуспевшего бывшего мужика. Оказывается, он тот же, что и у дворянина, женившегося без любви ради богатства. Социальное положение разное, но человеческая природа-то одна:

«В таких, попавших на линию, обчиновничившихся мужиках, которых зовут «человек», вы уже не увидите того сознания собственного достоинства, какое видите в мужике-хозяине-земледельце. Посмотрите на настоящего мужика-земледельца. Какое открытое, честное, полное сознания собственного достоинства лицо!.. Мужик, будь он даже беден, но если только держится земли… совершенно презирает и попавшего на линию, и разбогатевшего на службе у барина. «А хорошее жалованье получают эти курятники – 250 рублей, да еще рвёт с кого билетик, с кого трояк!» – говорил мне один мужик, истинный, страстный земледелец, непомерной силы, непомерного здоровья, ума и хозяйственной смышлёности». Но сам он ни в батраки, ни в лакеи не пойдёт ни за что.

«Приехали ко мне как-то мужики покупать рожь на хлеб.

– Что же вы не покупаете у своего барина? – спросил я.

– Какой у нашего барина хлеб, наш барин сам в батраках служит. И сколько презрения было в этих словах! Барин, из небогатых, действительно, служил управляющим у соседнего помещика».

К батракам и сам Энгельгардт относится без особой симпатии, подчёркивая принципиальную разницу между ними и хозяйствующими мужиками, даже в отношении интенсивности работы:

«… крестьянин, работающий на себя в покос или жнитво, делает страшно много, но зато посмотрите, как он сбивается в это время – узнать человека нельзя. Зато осенью, после уборки, он отдыхает, как никогда не отдыхает батрак, от которого требуют, чтобы он всегда работал усиленно и которого считают ленивым, если он не производит maximum работы».

У нас «землевладелец есть барин, работать не умеет, с батраками ничего общего не имеет, и они для него не люди, а только работающие машины».

Все помещики жаловались, что вести хозяйство, используя труд батраков, невыгодно. Энгельгардт работой своих батраков был доволен. Очевидно, дело не только в батраках, но и в хозяине.

Хозяйствующий на земле мужик «чувствует свою независимость, сознаёт, что ему не нужно бесполезно заслуживать, подлаживать. Не то с мужиком, когда он, не осилив земли, бросает ее и идет на службу к господам, где и старается подладить, заслужить, попасть на линию. Тогда чувство собственного достоинства, уверенность в самом себе, в своей силе, теряется, и хозяин тупеет, мало-помалу начинает чувствовать, что всё его благосостояние зависит от того, насколько он сумел подладить, заслужить. Раз он укусил пирожка, лизнул медку, ему уж не хочется на чёрный хлеб, на серую капусту, в чёрную работу, в серую сермягу…

Нужно заметить, однако, что мужики, попадающие на службе на линию, люди, без сомнения, в известном смысле способные, обыкновенно и сами по себе не любят земледелия и хозяйства и большею частью к хозяйству не способны.

Но много ли таких счастливцев, которые попадают на линию, в особенности теперь, когда есть массы бессрочных молодых солдат, редко возвращающихся на землю и презирающих необразованного мужика и его мужицкую работу? Поэтому большинство бросивших землю крестьян ни на какую линию не попадает и погибает в батраках и подёнщиках. Что будет с их детьми?»

Думается, такой вопрос задал бы Энгельгардт разрушителю крестьянской общины Столыпину, доживи он до опубликования планов знаменитого (и многими так сильно ныне почитаемого) реформатора.

Но интересно заметить, что и отслужившие службу молодые солдаты тоже не хотят жить в деревне и презирают тёмного мужика (возможно, и своих родителей). Не предвещает ли это исчезновение деревни в том виде, в каком она существовала тогда и существует сейчас, и возрождение её в какой-то иной форме (если оставить в стороне фантазии о создании разного рода синтетической пищи)?

Помимо традиционных, давно известных описанных хищников и паразитов – помещиков, кулаков и их прихлебателей, Энгельгардт одним из первых заметил нового – банки. Он считал великим благодеянием для крестьян учреждение Крестьянского банка, на ссуды которого мужики могли скупать земли – части помещичьих имений. Но он же отмечал отрицательную роль частных банков, которые принимали в залог помещичьи имения только целиком. Тем самым они закрывали дорогу крестьянам к приобретению земель, потому что никакой деревне купить целое достаточно крупное имение было не по силам. Думаю, Энгельгардт, как человек образованный и следящий за экономической литературой, знал, что эти банки, именуемые русскими, на деле были в большинстве своём филиалами зарубежных банков и служили частью нитей той паутины, которая опутывала народное хозяйство России, подчиняя его иностранному капиталу. Наиболее обстоятельными публикациями на этот предмет были труды выдающихся русских экономистов Александра Нечволодова (особенно его книга «Русские деньги») и Юлия Жуковского (который сам несколько лет возглавлял Государственный банк России и знал весь механизм закабаления нашей страны иностранным капиталом, как и то, какие препятствия в деятельности тех, кто этому противился, ставились влиятельными силами в правящей элите России). Но эти труды появились лет через 15 после смерти Энгельгардта.