Концерты для Сталина

? Вадим Козин:

Год точно не помню, середина тридцатых. Как-то вижу на очередном концерте среди артистов волнение какое-то необыкновенное. Артисты всегда на концерте волнуются, но здесь что-то не то. Подходит ко мне человек в штатском, внешности самой обычной. «Вадим Алексеевич, – говорит, – вы приглашены на правительственный концерт». – «А что я должен делать?» – «Ничего, будьте просто готовы, за вами приедут». Вот тут и я заволновался. Заволнуешься, знаете ли. Ну что я мог тогда запомнить? Помню, приехали двое, вежливо проводили до машины, машина большая, черная. «А что петь?» – спрашиваю. «А что хотите или что попросят». Как везли, куда – не знаю, не до того было, потом узнал – в Кремль. Была ночь… Провели меня в комнату для артистов. Боже мой, сплошные «звезды»! Обухова, как всегда, крестится. Гаркави[5] нервно шутит. Утесов ко всем пристает. Лемешев подошел: «Не волнуйся, Вадик, все будет хорошо!» Козловский голос прочищает. А там – Лепешинская. Образцов со своей Кармен шариком катается… Всех их я знал, со всеми был знаком, по отдельности с каждым на концертах встречался, но чтобы вот так, сразу всех вместе увидеть, да в таком волнении… Было отчего и голоса лишиться! Но все прошло нормально, хоть я и мало что помню о том первом концерте. Показали, куда идти, вышел, даже, ей-богу, не помню, что и спел. Похлопали жидковато так. Я поклонился и вышел за кулисы. Гаркави по плечу меня похлопал: «Молодец, Вадим, ты понравился, ты теперь – наш!» Подошли двое: «Спасибо, товарищ Козин, куда вас отвезти?» – «Домой», – отвечаю. Отвезли…

Потом было много правительственных концертов. И в Кремле, и в Колонном зале, и еще где-то, не знаю где. По ночам возили и потом домой привозили. Может, на даче у Сталина, а может, еще где – врать не стану, не знаю. Но как они проходили, – расскажу. Я имею в виду не те концерты, которые, так сказать, официально проводились, а те, которые давались для узкого круга, для «самых-самых». Просторное помещение. По периметру, «покоем», – столы с яствами и напитками. Во главе – стол для Сталина и членов Политбюро.

Вадим Козин в 1940-е. На лацкане пресловутая «бриллиантовая» звездочка

Мы выступали лицом к ним. А в углу, у двери, – отдельный стол. Для нас, артистов. Обстановка вроде бы непринужденная. Сидим, как бы тоже ужинаем, а нас по очереди выступать приглашают. Вот все выступили, кто смог – поел, выпил, закусил, кто от волнения не смог – голодным остался. Наступает какой-то определенный час, подходит некто в штатском, спрашивает нагло так: «Нажрались? Проваливайте к такой-то матери!» Вот вам крест, не вру!

Правда, всех по домам развезли…

Приходилось бывать на еще более интимных собраниях. Человек десять-двенадцать их, вождей наших, было, не больше. Я, естественно, не считал, не приведи Господь! Я – пел. Что пел? Да все, что просили. И русские песни, и цыганские, и романсы, и частушки. Иосиф Виссарионович особенно частушки, так называемые «пскопские»/псковские, любил. Сам пел. А я ему аккомпанировал! Вот не сойти с этого места! Впрочем, мне все равно, верите вы мне или не верите. А частушки какие? Да что, могу напеть, я их прекрасно помню:

Ритатуха ходил к Нюхе,

Нюха жила в пологу.

Нюха девочку родила,

Больше к Нюхе не пойду!

Ну, и так далее. Чушь, конечно, собачья, вплоть до матерщины, но вот Иосифу Виссарионовичу нравилось. Он вообще повеселиться любил! И все Политбюро буквально заставлял веселиться, концерты художественной самодеятельности устраивал. Вот выпьют, закусят, а на столах-то чего только не было. Сталин всех заставлял пить водку, сам пил вино. Вот подопьют малость, мы, артисты, развеселим их чуть-чуть, тут-то и начинается «самодеятельность». Жданов – на фортепиано, Ворошилов – на гармошке, Хрущев пляшет, Микоян в ладоши прихлопывает, Каганович ногой притопывает.

Вадим Козин. Весна 1941

Только, кажется, Молотов не участвовал в этих «концертах художественной самодеятельности». Да Щербаков всегда мрачный сидел, мой враг номер один, почему – как-нибудь расскажу… А Иосиф Виссарионович смотрел на своих «орлов» с усмешкой, по-моему, доброй, во всяком случае добродушной. Иногда и в ладоши прихлопнет, и ногой притопнет, и споет-подпоет… Уж не знаю, как там они высокую политику творили, но веселились так, что дым коромыслом!

Постоянно в таких концертах вместе со мной участвовали Лемешев, Образцов, Гаркави. Другие менялись. Вот Образцов, писал недавно, в двадцати семи таких концертах участвовал. Надо же, подсчитал… А я не считал и в друзья к Сталину не набивался, но всегда говорил и сейчас скажу: у меня с Иосифом Виссарионовичем были отношения хорошие, он меня, вернее мои песни, любил. И посадил меня не Сталин. Посадили меня Щербаков с Берией! А Иосиф Виссарионович, может быть и даже скорее всего, и не знал, что я сижу. Вот про него сейчас много чего говорят, а он был тогда прежде всего старым человеком, обремененным неподъемной ношей. Где ему было обо всех и обо всем знать, хотя бы даже и о довольно известном певце. Ну, не поет Козин, да мало ли что? Он, может, и поинтересовался как-нибудь, ему что-то соврал тот же Берия… Ей-богу, без горечи это говорю… А Берия во время таких интимных концертов ни секунды на месте не сидел, как какой-нибудь провинциальный администратор – то тут, то там, подслушивает, подзуживает, подсматривает, натравливает. И как Иосиф Виссарионович такого до себя допустил? И как Михаил Сергеевич Горбачев до себя допустил Пуго, да Крючкова, да Янаева? Не переворот, а недоворот какой-то. Что, я не прав? То-то! И вообще должен вам сказать: зря сейчас так на коммунистическую партию напали. Хоть там и аппаратчиков много, но они хоть что-то умеют делать! И о культуре всегда заботились… А если вдруг анархия, хаос, куда же культуре, искусству деваться?! Я, конечно, против диктатуры, за демократию, но ведь сначала надо хоть что-то уметь, а потом уж и на власть претендовать! А то одна говорильня и беспорядок.

Чтобы закончить о концертах этих правительственных, скажу так: это и есть оборотная сторона славы. И до сих пор не пойму, не разберусь: высшая ли это честь для артиста или, наоборот, самое что ни на есть глубокое унижение? Ведь артист-лицедей, шут, скоморох! И кто бы ни говорил, к примеру, что искусство принадлежит народу, это, может быть, с одной стороны и так. А с другой? Но на этот вопрос и великий Мольер не смог ответить. Где уж нам, грешным… А перед совестью своей я чист. Ну и что же, ну и пел вождям. Вожди ведь тоже в итоге публика.