Глава 15 Звездное безмолвие

Глава 15

Звездное безмолвие

Меня ужасает вечное безмолвие этих пространств!

Блез Паскаль

Не спи, не спи, художник,

Не предавайся сну.

Ты вечности заложник

У времени в плену.

Б. Пастернак

Когда долгое время живешь один, начинает казаться, что не ты отлучен от мира, а мир заточен где-то далеко от тебя. И то невыносимое чувство, которое ты испытываешь, — это его, не твоя, мировая скорбь. И одиночество его жизни среди безмолвной звездной бесконечности больше и страннее твоего… И тогда ты, заброшенный, отвергнутый, забытый, преисполняешься чувством странной ответственности и сострадания ко всему в этом мире.

Я проснулся еще до грохота. Дом скрипел, заключенный в объятия леденящей вьюги. Из печки врывались в комнату струйки сладкого дыма. Вдруг окна и двери распахнулись одновременно. Мне в лицо ударил снег. Я вскочил закрывать. Пыльная лампа в гостиной раскачивалась. От сильного сквозняка шерсть на оленьей голове на стене двигалась, как будто зверь ожил и насторожился, предчувствуя появление невидимого хищника. И тогда я услышал голос:

— Что, испугался ветра? Наивный! Ветер — всего лишь мой слушатель. А я тот, кто открывает и закрывает все на свете. Я Сумасшедший Учитель Истории. Я само сумасшествие, которого боятся или которое почитают… ты ведь тоже сейчас умираешь со страху. Я учу тому, что никто у меня ничему не учится. Меня не забывают. Забывают только мои уроки. И ты меня не забыл. И сейчас спрашиваешь себя: черт побери, и чего опять этот сумасшедший старик обо мне вспомнил? Что он здесь делает? Почему не стоит у крепости Царевец и не забалтывает толпы туристов — представителей любящего экскурсии человечества? Ты удивляешься, как я прошел по заваленным снегом перевалам январских гор. Как меня не съели волки. Все очень просто: волков съел я. В Болгарии больше нет волков. Они снова появятся, но только через четверть века. А почему я о тебе вспомнил? Я тебе отвечу: просто я увидел, что твоя жизнь пущена на ветер. Вся жизнь! Я даже назвал тебя сумасшедшим, как я. Или даже хуже — у тебя в голове гуляет ветер. Ты обречен слушать мои пророчества… Что ты сжимаешь этот сломанный карандаш? Будешь за мной записывать? Многие пытались. Не выходит. Мои слова не могут быть записаны…

Так мы снова встретились с Сумасшедшим Учителем Истории после самой долгой разлуки, которую нам довелось пережить. Несмотря на его презрение к письменному слову, я попытался законспектировать наши беседы в нескольких этюдах.

Из «Этюдов об одиночестве»

1. Это не апология.

2. Скорее это попытка очистить идеал от идеологии, а смысл — от наслоений искусственных осмыслений. Одной жизни для этого мало, — говорил учитель. Но одной смерти достаточно, — шутил я.

3. «Я» и «Мы» — два основных элемента нашего сознания, единица и ряд, точка и прямая… Это придает местоимениям божественную универсальность, которая живет и в нас, пока мы верим.

4. Движение по направлению к «Я» означает конкретизацию. Движение к «Мы» — абстрагирование.

5. С пробуждением «Я» начинается история.

6. На вершине своего всевластия «Я» распадается. Человек, как и цари, начинает выражать свое мнение во множественном числе. В решающее мгновение же, в свою очередь, множество выражается через «Я». Я — весь народ.

7. «Я» и «Мы» — однояйцевые антиподы, которые не могут долго существовать самостоятельно.

8. Многие религии запрещали разделять вещи на «мои» и «твои». Но пред богом каждый предстает со своим «я». И никто не может говорить долго и сказать все, если он игнорирует один из полюсов. В них заключены символы индивида и коллектива, личного и общего, уникального и повторимого. В «Я» и «Мы» можно уловить журчание подземных источников эгоизма и альтруизма, поймать сигналы, способные помочь восстановлению родословной идеалов.

9. Такие слова, как «жизнь», «здоровье», «усталость», «смерть», не имеют в нашем языке узаконенного множественного числа. То же самое относится и к очень важному для нас слову счастье. У несчастья есть множественное число, а у счастья нет.

10. Мечта о счастье лежит в основе идеала, который принес нам столько несчастий.

Слово «счастье» скомпрометировано шлягерным злоупотреблением. Его библейский синоним — «Блаженство». Классическая философия боится этого слова. Мыслители более склонны пытаться указать, где следует искать счастье, чем объяснять, что это такое. Христос проповедует «блаженство нищих». К. Маркс утверждает, что счастье в борьбе.

11. Чувство счастья включает в себя свободу, физическое довольство и духовную удовлетворенность (существуют учения, которые видят счастье в полном отключении чувств и даже сознания — в «нирване»).

12. Поскольку античность определяет человека как «зоон политикон» («общественное животное»), личное счастье становится функцией общественности. И здесь начинаются тысячелетние великие поиски «Счастливого общества».

13. Олимпийские мудрецы допускали, что главным врагом человеческого счастья является присвоение общих (общественных) благ частными лицами.

14. Но применимы ли наши современные термины к сознанию тех «людей истоков», о которых мы думаем сегодня? Легче восстановить черты лица по найденному черепу, чем воскресить то, что бушевало в черепе. Каким было античное представление о личности и обществе, о собственности и свободе? Таким же. Вероятно, более детским, более предметным, более золотым (и допускающим рабов). Но таким же.

15. Ценности и блага люди приобретают пятью вечными способами: во-первых, они творят их сами (это самый трудный и достойный способ); во-вторых, получают их в наследство (самый легкий); в-третьих, находят (дети всегда что-нибудь находят); в-четвертых, воруют; в-пятых, завоевывают (самое эффективное и распространенное средство разбогатеть со времен античности и до сегодняшнего дня).

16. Диагноз Маркса, что в любом богатстве скрывается ограбление чужого труда, с гневным удовлетворением разделяется всеми неимущими.

17. В древние времена граница между завоеванием, эксплуатацией и воровством была более четкой. Сила выступала естественным распределителем благ. Сила узаконивала собственность, после чего превращала ее в «дополнительную силу». К сожалению, в этом механизме есть нечто первобытное, нечто природное. Он жесток, как естественный отбор. Дети наиболее к нему чувствительны. Не знаю, по-прежнему ли мы его достойны. Но природа — это всегда дитя вечности.

18. Воровство, каким бы искусным оно ни было, трудно скрыть и сделать украденное законной собственностью. Однако собственность с удовольствием прибегает ко лжи и узаконивает воровство. После чего давность лет помогает замести следы.

19. Вероятно, каждый из нас постоянно или время от времени чувствует себя обворованным, ограбленным, униженным и оскорбленным. Это чувство пробуждает в нас революционный дух. Тогда воры громче всех кричат: «Держите вора!»

20. Но все мы обязаны одному благородному воровству — краже Прометея. Украденный огонь символизирует интеллект, порыв людей быть творцами, как их Создатель. Возможно, поэтому интеллектуальный, творческий труд так нелегко сохраняет свои ценности.

21. И поскольку боги тоже чувствуют себя ограбленными, интеллект не может удержаться от создания все новых и новых, неестественных и даже противоестественных сил, которые его ограничивают.

22. Наследственность существует в природе. Наследование должно было стать самым естественным способом приобретения благ. Ведь человек даже «собственную» жизнь получает таким способом. А в жизни наследование отмывает собственность, каким бы способом ее ни приобрели до этого. Так узаконивается неравенство. Так природа перестает быть справедливой. Справедливость — неприродосообразный фактор.

23. Таким образом, выходит, что самые чистые блага и ценности — те, которые мы «находим». Что это означает? Мы не творим собственную жизнь. Не завоевываем ее, не крадем… Мы будто обнаруживаем ее в себе или обнаруживаем себя в жизни. Так вот, было замечено, что мы получили жизнь как наследственный дар от родителей. Да. Но мы бы предпочли найти себя сами — как «находим» и воздух, и землю, и воду. Человек все еще может «найти» в природе что-нибудь съедобное. Человек может «обнаружить» и новую истину. И наконец, в каком-нибудь новом Клондайке он может «найти» золото, на которое потом купит все, что захочет. Господи, человек все еще верит в то, что может «найти свое Счастье».

24. В чьей собственности были воздух, вода, земля и счастье до того, как их присвоило себе алчное политическое животное? Бога — потому что вещи принадлежат тому, кто их сотворил. Только верующий способен понять, как собственник ворует Богово. Вода, земля и огонь, камень, золото и железо — Бог дает тебе все это, чтобы ты жил, а не владел всем богатством, мешая жить другим.

25. И человек, созданный Богом, всего лишь его собственность. Никто другой не имеет права тобой владеть и рассматривать как собственность, будь он папа или император. Вот почему вера, а точнее, Бог так нужен человеку, его свободе и равенству.

26. Человек, возможно, так же нужен богам, потому что только через человеческую смертность они могут пережить то, что им не присуще.

27. Маркс относился к богам как к классовым врагам. Это было фатальной ошибкой. Но это не его промах: он был Марксом унаследован. Разделение веры и знания произвели астрономы и просветители задолго до него. Тем не менее основная вина лежит на клерикалах, которые не могли смириться даже с Пьером Абеляром. Робеспьер понял ошибку, но было уже поздно. У Бабёфа не было даже этой возможности.

28. В наше время нас учили, что жизнь зародилась из коацерватных капель. Идея общих благ и есть та коацерватная капля, из которой непрестанно самозарождается призрак коммунизма.

29. Впрочем, этих капель две. Две диаметрально противоположные причины ведут к одному и тому же следствию…

Марксизм, то есть «научный коммунизм», учил, что существует три источника: немецкая классическая философия (Гегель и Фейербах), английские политэкономисты (Адам Смит и Давид Рикардо) и французские социалисты-утописты (Фурье и Прудон). Эти три источника так глубоки и широки, что в них может утонуть любой из нас.

Возможно, это и есть три источника марксизма — но только не коммунистического идеала, который невообразимо всех их старше.

30. У коммунистического идеала (или воззрения) есть два непересыхающих источника, сокрытых в человеческой сущности: эгоизм и альтруизм. Зависть, желание присвоить чужое — и благородный порыв разделить свое счастье и блага с другими. Эта глубокая двойственность идеала, заложенная в самих корнях добра и зла, возможно, происходит от дуалистичной природы нашей души.

«Самое лучшее и самое худшее на свете!» Речь тут идет о языке. А он начинается с «Я» и «Мы». Вот найдешь решение этой магической задачи — и наконец узнаешь, что же такое СЧАСТЬЕ…

Вот так, заживо погребенный в снежной сумятице и звездной ясности, я и обсуждал со своим одиночеством те ошибки, которые привели меня сюда. В чем, черт побери, меня подозревали?! Одни и те же мысли осуждали и оправдывали меня. Одна и та же идея человеколюбиво привлекала меня, а потом с ненавистью отталкивала. Как будто меня пленила какая-то безумная вакханка, которая с любовью отдавалась мне, но готова была убить, если я произнесу хотя бы одно искреннее, правдивое слово. Даже если это слово будет про мою ответную любовь. Может, она знала что-то ужасное, чего не знал я? Но что может быть ужаснее того, что было известно всем?!

И тогда я чувствовал, что меня зовет прошлое. И шел на его зов, подобно человеку, который ищет потерянное. Какое-то время этот обратный путь плутал внутри меня. Я становился ребенком. Вспоминал самые-самые ранние впечатления. Я вспоминал, как непросто мое сознание привыкало к этому физическому телу и как моя душа боялась этого мира. Потом обратный путь покидал меня, и я осознавал, что будущее непрестанно пересекается с прошлым. Совсем как циркулирующая в фонтанах вода.

И чем больше я повторял: «Это не апология! Это не апология!», тем лихорадочнее защищал самого себя. Я хотел выдержать. Занимался йогой. Дышал глубоко и очищающе. Стоял на голове. Потом стрелял из лука. Занимался с эспандером… Но все эти старания я прикладывал лишь затем, чтобы выдержала моя душа. За нее я боялся.

В настоящем душа невидима. Но достаточно подумать о прошлом или будущем, как ее существование становится неоспоримым. Потому что в этих измерениях нет физических тел. В них существует лишь она.

И я выходил с ней на улицу. Снова и снова взбирался на голый холм и осматривал окрестности. Вот они, фракийские могильники, гробницы таинств. Сейчас на их верхушках не горят огни. И по равнине не мчатся колесницы. А вот старые заброшенные сельские церкви. Они ясно очерчены в кристалле зимнего солнечного света. Но ни с одной колокольни не доносится колокольного звона. Языческая тишина царит вокруг меня. А ироничный внутренний голос шепчет мне: «Ну и по ком не звонит колокол, дружище? Колокол не звонит по тебе».

Во время моего глухого февраля «Битлз» совершили турне по Америке. Огромная толпа поклонников (целых 25 000) встречала их в аэропорту, который уже носил имя Кеннеди.

Марк Шагал расписал купол Гранд-опера. А Гор Видал завершил «Юлиана Отступника» — повествование об императоре, которым завершилась античность, побежденная Галилеянином.

Из «Основ античного коммунизма»

1. Из всех общественных формаций больше всех напоминает коммуну Олимп — общежитие богов. Та же строгая иерархия. То же строгое распределение должностей. Та же борьба за власть. Много интриг. И в придачу — большая скука. Общие блага. Свободная любовь. И культ в основе культуры.

Орфизм, использующий тот же древнегреческий пантеон, разоблачает «Счастливое общество». Все его пророки (Орфей, Пифагор, Платон и др.) ездили в Египет и там черпали самые важные «тайные знания». Платон не удержался и подсказал нам, что «Основы античного коммунизма» утонули вместе с Атлантидой. Возможно, поэтому и наш «Остров Утопия» постоянно идет ко дну при постоянном светопреставлении.

2. В начале были добожественные стихии Хаос и Хронос. (Философы будут говорить о Пространстве и Времени, а затем «обнаружат», что Вселенная хаотична.)

В утробе Хаоса зародилось Мировое Яйцо. Оно росло и охватывало все вокруг. Земля и Небо стали его скорлупой. Сегодня говорят о Большом взрыве одного атома, из которого возникла Вселенная.

(И моя книга начинается с этого термина, иначе говоря — с краеугольного камня. Стивен Хокинг рассказывал, как папа Иоанн Павел II принял группу ученых после научной конференции по космологии в 1981 году: «Он сказал нам, что нет ничего плохого в том, что мы изучаем эволюцию Вселенной после Большого взрыва, но нам не следует исследовать сам Большой взрыв, потому что это и есть момент Творения, а следовательно, дело рук Бога. Я обрадовался, что папа не был знаком с темой только что прочтенного мною на конференции доклада, где рассматривалась вероятность того, что пространство и время конечны, но безграничны, что исключает возможность начала и самого момента Творения. У меня не было желания разделить судьбу Галилея…»)

Внутри Яйца витают боги любви. (По-моему, их семь, притом что один из них — бог уже забытой нами любви. Любовь в Яйце напоминает силу, которая разделяет и связывает элементы в таблице Менделеева, или же звуки, которые тянутся друг к другу в произведениях Моцарта.)

Супруги Уран и Гея — земное и небесное начала всех вещей, противоположности — являются первыми владетелями Вселенной.

Среди их многочисленных детей есть группа титанов, принесших с собой самую преступную в мире страсть — властолюбие. Они посягают на главную роль, стремятся (отсюда и их имя — титаны) к вершине небесной иерархии. Они свергают с трона своего отца (какой великолепный источник фрейдистских толкований!), и титан Кронос объявляет себя верховным властителем. Но тут начинает действовать «закон вселенского возмездия». Сбываются предсказания: титаны повержены своими же детьми, олимпийцами, и новый верховный бог Зевс водворяет их в подземный концлагерь под вулканом Этна. Отныне они обречены ковать его молнии — или свою погибель.

3. У Зевса — этого «развратного тирана», этого грязного тоталитариста — есть один любимый сыночек, рожденный для радости, веселья, удовольствий… и СЧАСТЬЯ (!) — Дионис.

Первая дама Гера, взбесившись от ревности, поскольку этот ребенок не от нее, выпускает титанов из их сицилианского заточения и приказывает им убить ужасное дитя.

Дионис играет в свои игрушки, когда титаны начинают преследовать его. И он убегает от них в зеркало. Теряется в себе. Прячется в теории отражения, превращается в различных существ. И когда он становится Тельцом (мой знак зодиака), преследователи хватают его, разрывают на куски и съедают.

Разъяренный Зевс испепеляет титанов молниями, выкованными ими же самими. На земле остается тлеть лишь серебристый пепел.

Верховный Бог зашивает в свое бедро нетронутое сердце Диониса, чтобы его сын мог родиться вновь, и тем самым узаконивает перерождение души.

А из пепла титанов самозарождается наше (второе) человечество. Так что оно обречено нести в себе двойственность: и светлый уголек Диониса, и первородный грех — страсть титанов — стремление к власти.

Мы хотим быть титанами, но являемся лишь их завистливым пеплом, смешанным с эдиповым комплексом.

4. Волшебник и прорицатель Орфей разрабатывает технологии по превращению Счастья из мифа в реальность. Но как может милейший Орфей осуществить задуманное, если он и сам лишь миф? Как ему превратить себя в действительность?

(Следуя его примеру, античные искатели Счастливого Общества обращаются к прошлому: ведь именно там должно быть скрыто искомое.

Утопия, то есть будущее как место Счастья, завладело европейскими мыслителями значительно позже. Только сейчас некоторые из них поняли, что миф и утопия — это одно и то же прекрасное ничто, отраженное в двух разных зеркалах.)

Одной из технологий Орфея были мистерии: игра — естественное искусство — религиозно-политический театр. Тайный смысл открывается лишь посвященным. Внешнее приобщение и безумие достаются простолюдинам. В невидимом храме мистерий в ход идут все опьяняющие средства: секс, искусство, наркотики, алкоголь… Сначала опиум становится религией, а потом религия становится опиумом.

Эта технология берется за образец всех последующих религиозных сборищ, политических собраний, демонстраций и митингов. Все революции будут опираться на тайные общества и клятвы, пока не выльются во всеобщий и чаще всего кровавый театр. И Маркс, и Ленин, и Сталин успешно заимствуют этот механизм тайного, которое знает и руководит, и внешнего, которое слепо верит, действует и терпит.

Другой технологией достижения Счастья является отказ от земной, то есть политической, власти. Орфей тоже царь (ловец душ). Орфические круги отказываются от земной власти ради божественной свободы.

Коммунистическая доктрина объявляет конечной целью ликвидацию государства (а значит, и власти) и замену его Свободным Счастливым Обществом — самоуправляющимся, подчиняющимся законам красоты. Эта цель оказывается настолько «конечной», что ничто и никогда не указывает на возможность ее осуществления. Наоборот, и тайный и явный ленинизм всегда твердил, будто самым важным вопросом революции является вопрос власти. Причем власти диктаторской.

Отказавшись в момент скорби от сексуальных оргий, Орфей нанес политическую обиду Дионису. Вместо того чтобы спуститься к народу, он спустился в подземное царство на поиски Эвридики. Вакханки разорвали его — так же, как титаны разорвали самого Диониса, так же, как Прометея постоянно разрывал на куски орел… Так возник образец гибели последующих поколений идеалистов.

О расчлененном теле Орфея позаботился Аполлон (его тайный отец). Он предал его сожжению, а урну поставил на вершину Родопских гор, где она встречает солнце. Голову Орфея вместе с его лирой унесла река Хеброс (Марица). Потом их приняли эгейские волны — в том месте, где проплывал знаменитый корабль «Арго». Голова Орфея, создателя дельфийского святилища, продолжала петь и предсказывать будущее. Наконец она достигла острова Лемнос, со скалистого берега которого до сих пор пьянит и напутствует моряков, искателей Счастливого Общества, своим пением.

5. Античный коммунизм — это не просто некий призрак, странствующий между отчаянием и надеждой. Это духовный аристократ, считающий, что он может реализовать себя в тесном кругу посвященных. Таков был и пифагорейский союз. В период расцвета он объединял приблизительно 600 человек, мужчин и женщин. Всю свою собственность посвященные приносили в коммуну, но могли вернуть ее себе, если решали покинуть общество. Члены союза ничто не называли своим. Жили они весьма гигиенично и красиво. Ходили в одинаковых белых одеждах. Следовали общей программе личного самоусовершенствования. Занимались музыкой, спортом, наукой, творчеством… Но не трудом (ибо считали, что труд — это ведущее к отупению принуждение, а творчество — заставляющая нас расти свобода). У них не было политических целей, хотя члены союза и обвинялись в заговоре против демократии. И однажды ночью возмущенные граждане часть их перерезали, а часть — изгнали (заметьте, это были те же самые «граждане», которые три дня пировали на государственном обеде, когда Пифагор открыл свою известную теорему).

6. Опасную эстафету принял Платон. Его коммуна мудрецов в садах Академа была еще более немногочисленна и замкнута. Платон, мечтающий отдать бразды правления «идеальным государством» в руки философов, сделал попытку построить такое государство на Сицилии. Некоторое время граждане терпели сей «исторический эксперимент», но потом свергли философа, как следует побили его и продали в рабство. Однако ученики выкупили учителя, благодаря чему Платон не был расчленен, казнен, съеден и пр.

Аристократ Аристофан в нескольких комедиях высмеял античные коммунистические воззрения, что свидетельствует о том, что эти взгляды были достаточно распространены. Но в массы рабов эта зараза не проникла.

Многим позже, усилиями неоплатоников, большинство которых были отцами церкви (патристами), орфизм и пифагорейство вольются в христианскую мистику или вернутся в великое древнеегипетское таинство. И только тогда коммуна станет мечтою рабов, униженных и оскорбленных трудяг. Так начнется новая эра ее исторического бытия.

7. Маркс не удостоил античных коммунистов ничем, кроме презрительного снисхождения, — по причине их безразличия к рабству (подобное безразличие проявлял даже Эзоп, но это другая обширная тема). Кумиром Маркса был фракийский гладиатор Спартак, а не фракийский волшебник Орфей. Но почему же философ-революционер спокойно закрывает глаза на наличие лагерей рабов на острове Утопия? Почему позже Ленин на деле осуществит идею таких лагерей? Вероятно, марксисты-ленинисты не могут простить идеализм античных коммунистов и их борьбу с материализмом. Имеет ли смысл эта идейная борьба, раз главные материалисты игнорировали материальные потребности человека и непрестанно перекраивали реальность во имя своих великих идей? Античные коммунисты принимали бога или божественное начало, потому что он (или оно) давал (о) им формулу свободы и собственности. Они не были просто набожными. Они знали, что Бог существует по необходимости. Бог — это то необъяснимое число (как ? = 3,14), без которого их задачи не имеют решения. Для них движущей силой была любовь. Для научного коммунизма движущей силой была классовая ненависть.

Борясь против фетишей, великий Карл Маркс тем не менее допускает превращение в фетиш труда — как воспитателя, целителя и даже чудотворца, сделавшего из обезьяны человека. Это заблуждение не было бы фатальным, если бы не превратилось в алиби насилия в трудовых и воспитательных колониях.

Будучи мифом, а не утопией, античный коммунизм представляет собой благородную веру в корни, в первоисточники человека. Таким был и гуманистический заряд Ренессанса. (Возрождение в античности или античность в возрождении?! Интересно, разрешил бы нам Марсилио Фичино заменить термин «возрождение» на «перерождение»?)

Античные коммунисты кажутся мне отцами своих идей. А мы являемся детворой, которую вовсе не ожидали наши идейные родители.

Пока я «изучал жизнь», да и потом, когда жизнь изучала меня, на встречах с руководителями партии я часто играл в одну опасную игру. Большинство из них пытались похлопать меня по спине, показать, что мне верят, доказать, что у меня все же сердце коммуниста, и тогда я неожиданно задавал им вопрос: а что такое коммунизм? Откуда происходит это слово? В результате почти всегда руководитель начинал смеяться:

— Эх, поэт, поэт! Опять шутить изволишь? Как ты можешь не знать основы нашего идеала?..

Но пока они смеялись, до них доходило, что вразумительного ответа они дать не в состоянии. Тогда вожди начинали нервничать, пытались вспомнить хоть что-нибудь из того, чему их учили в Высшей партийной школе. Обычно все начинали так:

— Коммунизм — это власть… пролетариата, трудового народа… А вообще, с этой темой не шутят. Слышишь?

А я, который поначалу и вправду шутил, впадал в ступор. Господи! Неужели люди, которые стоят во главе коммунистической партии, не знают, что такое коммунизм?! А я, который с трудом руководит самим собой, знаю?

При приеме в партию каждому будущему коммунисту полагалось в письменной форме изложить мотивы своего решения. В таком подходе крылось некое коварство. Ты был просто вынужден сочинять глупости, превращая веру (если она у тебя была) в бесстыдные политические шаблоны и скрывая истину.

Когда система рухнула, первое, от чего отказалась партия, было само слово «коммунизм». А что же стало с мотивами миллиона ее членов, в лексике которых этот термин был обязательным? Все, кто публично признался в том, что их настоящим мотивом был карьерный рост, получили прощение. Карьера была их представлением о счастье. Что ж, ничто человеческое им не чуждо.

Может, антикоммунисты знали лучше, что есть коммунизм?

Коммунизм и счастливое общество оказались такими же иллюзорными, как и само счастье. Но разве человек откажется от его поисков?

Научно спланированный идеал материалистов остался призраком. А предсказанное в призрачных «Центуриях» «шарлатаном» Нострадамусом сбылось:

Грифон будет править Восточной Европой,

Где белых и красных пьянят грабежи.

Весь Север глядится в духовную пропасть,

Второй Вавилон любит ритмы машин[53].

(Существуют серьезные предположения, что Нострадамус написал свои предсказания как ответ несчастному Томасу Мору.)

«Хозяйка», которая исчезла на какое-то время, появилась снова. Расчистила дорожку на заснеженном дворе, подмела в зале и занялась готовкой. Не глядя мне в глаза, она сообщила, что «вечером у нас будет гость». Я знал, что это означает, и заранее закрылся в комнате. В темноте двора я видел лишь фары двух машин. В доме раздавался шум, издаваемый человеческими существами. Все было слышно удивительно отчетливо: звон вилок и ножей… и даже то, как наполняли стаканы. Но гости попались неразговорчивые. И все же в какой-то момент до моих ушей долетел строгий менторский голос:

— Говорят, у вас тут живет один, за что-то сосланный?

— Да. Провинившийся писатель.

— Позовите его. Пусть с нами поужинает!

Лестница заскрипела, и шофер безошибочно постучал в мою дверь. Он, мол, увидел под ней полоску света.

— Товарищ, спуститесь вниз. Товарищ Тодоров приглашает.

Я спустился. Компания оказалась маленькой и мрачной.

Гость — жилистый мужчина с чересчур длинными волосами — одновременно напоминал персонажей с фотографии времен студенчества моего отца, который как-то снялся с анархистами, и учителя музыки, в давние годы дирижировавшего нашим гимназическим хором.

— Садись, товарищ! — сказал странный гость. — Ничего страшного! Все наладится даже быстрее, чем тебе кажется.

Я засмущался, не зная, что ответить. Остальные молча ужинали. Пили за столом мало и без тостов. Только под конец трапезы гость снова обратился ко мне все тем же ледяным дружелюбным тоном:

— За что они тебя сослали?

Я знал, что не могу ответить на этот вопрос. Сказать, что я отправлен «изучать жизнь», означало бы посмеяться над собой.

— Думаю, меня оклеветали. Просто так. За несколько стихов против Сталина.

Длинноволосый вздрогнул и сардонически рассмеялся. Остальные молча переглянулись. Шофер подмигнул мне. Шеф поднялся, и все тоже засобирались.

Так, в первый и последний раз, я встретился с партизанским героем Горуней. Немного погодя до меня дошли слухи, что он покончил жизнь самоубийством, когда его задержали за попытку организации промаоистского переворота. По крайней мере, говорили именно так.

Следующие гости были мне знакомы получше. Любчо Васильев и Димитр Бакалов приехали растревоженные. Они говорили со мной как с тяжело больным. От них я узнал, что мое стихотворение «Спиртоварня» вышло 30 января в газете «Литературен фронт». Но прежде чем я успел обрадоваться, мне сообщили, что оно было встречено очень холодно. Венелин Коцев, идеологический секретарь ЦК, на нескольких «собраниях с активом» повторял: «Мы отправили его изучать жизнь, а он заперся в спиртоварне и изучает ее».

— Погоди, не печатай пока такие стихи, — робко советовали мне посетители. — Вот все уляжется, и уж тогда…

— Мы в окружном комитете решили выплатить тебе небольшой гонорар. Чтобы ты написал что-нибудь в нашем духе…

Они оставили конверт на столе. Сумма и правда была небольшой, некруглой, и мелкие банкноты свидетельствовали о том, что ее собирали всем миром. Мне хотелось закричать от незнакомого болезненного чувства. Такую же боль испытывает окоченевшее тело, когда его согревают. Но я уже потратил часть неприкосновенного запаса на один билет до Софии. Поэтому взял «гонорар».

Дора приехала еще до наступления весны. Приехала не на свидание. Она привезла мысль о завтрашнем дне и осталась со мной. Мы пытались жить так, будто судьба исполняла наши желания. Не знаю, как выглядела со стороны эта отчаянная гордость. Ее могли толковать как заблагорассудится. На праздник кукеров[54] мы поехали в соседнее село. Радовались и смеялись как дети. Возможно, именно эти фракийские мифические существа прогнали зло и очистили наши души.

Из Хисаря — дома отдыха писателей — приехали навестить нас Камен Калчев, Мария Столарова, Колю Русев с Люли и Йордан Радичков с Сузи. Было что-то благородное и счастливое в их визите. Они не любопытствовали. Не выражали сочувствия. Как будто все было по-прежнему. Только добрый Камен (председатель Союза писателей после Караславова) точно хотел меня подбодрить. Достаточно неловко он сообщил мне, что на недавней встрече Тодор Живков спросил его, как я поживаю.

— Я?!

— Да. Да, ты. Представь себе. Главный тобой интересуется.

— И что ты ему сказал?

— Сказал, что у тебя все хорошо.

— Как хорошо?! Ты разве не понимаешь, в каком безвыходном положении я нахожусь?

Камен смутился и обиделся:

— Постой, постой! А что, по-твоему, я должен был ему сказать? Партия же хочет, чтобы у нас все было хорошо, а не плохо… Когда я сказал, что у тебя все нормально, я тебя защитил… Если бы я сказал, что у тебя не все в порядке, это бы означало, что ты что-то делаешь не так.

— В чем меня и продолжают обвинять.

— Вот именно.

— Камен, прости меня. Наверное, ты прав. Спасибо тебе.

Камен Калчев был сердечным, но немного наивным человеком. Мы оставались с ним добрыми друзьями и в трудные и в радостные моменты до самого конца его жизни. Он завещал кремировать его, а прах развеять над родным селом. Я присутствовал при исполнении завещания. Дул сильный ветер, и пилоты вертолета отказались брать нас с собой в кабину. Они сами поднялись в воздух и развеяли прах из урны. Может, ураган перенес хотя бы его маленькую частичку за горную цепь? Там находилось мое село Баня Карловской области. В нем я жил, оставаясь ничтожной частичкой пепла титанов…

Спустя годы Дано Радичков отправился в эти места с одним членом политбюро. Они охотились на фазанов (которыми были полны кусты над Стрямой). За деревьями виднелся дом Вагаровых.

— Смотри-ка, Данчо, — сказал этот тип. — Какое прелестное место. Какой красивый дом. Мы отправили сюда Левчева, чтобы он писал в тишине, а он все перевернул с ног на голову и чуть ли не обвинил нас в том, что мы сослали его, как заключенного!..

Боже мой, люди, которые с таким беспричинным ожесточением затолкали меня в изолятор, оказывается, мне же и завидовали — и это после всего, что мне довелось пережить! Чему было завидовать? Тому, что я выжил? Тому, что мог бы прослыть героем, как поступили бы они на моем месте? Я не был героем и даже не собирался им становиться. На фоне человеческого страдания, с которым мне довелось соприкоснуться, я могу назвать себя счастливчиком. Так что эти бывшие товарищи и настоящие господа имеют полное право завидовать мне. Но чтобы я согласился стать таким, как они, — нет, этого не произойдет.

В ту весну меня навестили и Начо Крыстев и Димитр Киров. Мы соревновались в стрельбе из спортивного лука. Митко оказался невероятным стрелком. Под конец он выпустил свою главную стрелу: пригласил меня открыть «несколькими словами» или стихами его первую выставку. Возможно, так он протягивал мне руку помощи. Я загорелся. Но ничего не вышло. Все тот же ответственный охотник на фазанов запретил Митко совершать политические глупости.

В один прекрасный день перед домом остановился и засигналил серо-синий «вартбург». Из него вышли Вытю Раковский, Любен Дилов и Константин Павлов.

— Ну-ка показывай свою спиртоварню, алкоголик несчастный! — поприветствовал меня Коста.

Такая экскурсия стала ритуалом для всех моих гостей. Цыганенок Амед был очень доволен мной и моими друзьями. Грязную банку заменили несколько пестрых стаканов из троянской керамики. Ракия двойной перегонки быстро развязывала языки, и Амед с открытым ртом слушал, какие приключения происходят в Софии, как меняются главные и неглавные редакторы, как крепнет идеологический фронт.

Коста был уволен из «Литфронта» и собирался идти работать в издательство «Болгарский писатель». Перед уходом он долго убеждал всех, что «вартбург» — это дерьмо. Но ему нужно к нему привыкнуть, потому что у него, мол, предчувствие, что скоро он тоже обзаведется такой машиной. Это предчувствие тут же начало сбываться. Вытю, возможно под воздействием паров ракии, вручил ключи Косте, чтобы тот начал привыкать и порулил. Коста тут же завел автомобиль. «Вартбург» затрясся, задымил и заревел.

— Тормоз, Коста! Сними машину с ручника! — кричал Вытю и в ужасе бежал за своей машиной.

Так они и скрылись за горизонтом, оставив меня в неведении, удалось ли им справиться с тормозами.

Чаще всего меня навещал Данко Акабалиев. Тогда он участвовал в строительстве большого насыпного водохранилища Домлен в местах, где когда-то обитали самые страшные анархисты. Ему было не по пути, но он все-таки приезжал — ближе к вечеру. Привозил рыбу или кулек зимних яблок и чуть-чуть покоя… Его-то мне и не хватало. Потому что «гости» приезжали и уезжали. А я оставался — в страшной неизвестности. Я не был ни гостем, ни хозяином. Никто не говорил мне, сколько еще ждать. Если бы не эта неизвестность, я бы и вправду жил счастливо в этом доме.

Отстранившийся от всего и близкий к закату, я и сейчас порой сворачиваю с дороги и еду хоть одним глазком глянуть на эту обитель. И вхожу в гости к самому себе. Я знаю, что провел тут самые плодотворные годы своей жизни.

Как-то теплым апрельским вечером под нашими окнами засигналила «Волга» окружного комитета. Бакалов так устал, что отказался подняться ко мне наверх. Он только поразмялся у машины и сообщил, что послезавтра за мной приедут, чтобы отвезти на митинг в соседнее село Войнягово. Там, где некогда учительствовал Васил Левеки, должны были открыть новую школу. В сущности, она давно уже работала, но торжественного освящения пока не было. Я напомнил ему, что со мной мои жена и сын. Он отмахнулся: мол, и для них место на площади найдется.

Я подумал, что друзья просто захотели внести в мой быт немного разнообразия, угостить меня крохами социальной жизни. Но вскоре я убедился, что этот пасьянс раскладывали другие, более могущественные силы.

Наутро над полем поднялось длинное облако пыли, как будто горел дерн. Служебные автомобили со всего округа стекались к месту митинга. Начальство хотело засветиться, потому что разнесся слух, будто действо почтит своим присутствием сам Тодор Живков. Вот уже добрый десяток лет этот загадочный человек запускал и останавливал мельницу кадров, но по-прежнему походил на новичка. От него можно было ожидать чего угодно.

На площади мы смешались с толпой. Дора крепко сжимала руку Владко, чтобы его не потерять. А я пытался ухватиться за мысль, которая от меня ускользала. Вдруг кто-то подергал меня за ухо. Это оказался генерал Грыбчев:

— Парень! Ты чего это?! Что ты натворил?! Знаешь, если бы твой отец был жив, он бы тебя застрелил!

И я еще раз убедился в том, что он совсем не знал моего отца. А генерал продолжал угрожать:

— Если ты не образумишься, я сам это сделаю.

Не знаю, откуда взялись у меня силы улыбнуться:

— Подожди. Сначала зачитай приговор — за что ты собрался меня застрелить?

— Что это за «спиртоварни», которые ты воспеваешь?

Вдруг за моей спиной зазвучал мужественный баритональный бас:

— Митко, а ты сам-то читал то, о чем говоришь?

Генерал удивился даже больше моего, потому что оказалось, что голос принадлежал первому секретарю OK БКП Стояну Стоянову. Его называли бай Стоян, хотя он и был достаточно молод для такого прозвища. Знакомы мы не были. И я впервые видел его вблизи. Высокий и стройный, он излучал силу и спокойствие. Идеальный кандидат на роль шерифа в каком-нибудь вестерне.

— Ты что же, защищаешь его?! — осадил Стоянова Грыбчев.

— Да! — спокойно ответил мой неожиданный покровитель.

Генерал засмеялся. Потом задумался. А потом строго приказал мне:

— Оставайся на месте! Сейчас я вернусь. Не заставляй меня разыскивать тебя в этой толчее!

Он действительно скоро вернулся и сообщил, вернее, даже приказал:

— После митинга пойдешь на обед в старую школу!

— Я не смогу.

— Это еще почему?!

— Я тут с женой и ребенком. Я не могу оставить их одних. Как они вернутся пешком через поле?

Генерал глубоко вздохнул и отрезал:

— Значит, пойдете вместе.

Старые школы Болгарии уходили в прошлое. Некоторые из них, те, что посимпатичнее, становились музеями. Там размещали местные реликвии. В тех, что поменьше, селили проезжих либо переоборудовали их в склад или овощную базу. Нет ничего печальнее бывших школ. Что с ними ни делай, они все равно напоминают родителей, брошенных своими детьми. Может, поэтому их так часто разрушали. Из милосердия. Старая школа Войнягова еще не знала, какая судьба ей уготована. Но ей вроде бы было все равно. После бесчисленных ремонтов и переделок школа продолжала настаивать на том, что помнит Дьякона Левского. И эта миссия сторожа истории ее устраивала.

Стол в коридоре оказался узким, длинным, деревенским, настоящим. Домашнее белое вино было из района Михилци — настоящий карловский мускат. Барашек, запеченный в глиняной печи, благоухал забытыми травами. Ребенок почувствовал, что никогда не ел ничего более настоящего. А мы — что, вероятно, больше и не поедим. Хозяева, прислонившиеся к облезлым стенам, тоже были настоящими, как царапины на парте. Эти «старые крестьяне» были частью своей старой школы. Иногда торжественно, а иногда — вовсе нет являлись миру «новые крестьяне»: работники сельского хозяйства, чудо-дети будущих агропромышленных комплексов. А эти загорелые под гневным солнцем люди были Болгарией, которая уходила.

«Новые» подняли несколько тостов. Тамадой был Георгий Караманев. Он сидел рядом с Тодором Живковым на другом конце длинного стола. Так что я мог наблюдать, как руководство округа делает свое дело: пользуясь случаем, согласовывает спорные вопросы, обрабатывает высокое начальство, раскручивая его на новые проекты, разгоняет сгустившееся тучи.

Вдруг я получил записку: «Готовься, я дам тебе слово, чтобы ты прочел какое-нибудь стихотворение. Г.К.». У меня не было времени на подготовку. Я встал и сказал:

— Я хотел бы прочитать вам свое последнее стихотворение «Спиртоварня». — Я видел, как генерал Грыбчев и еще несколько человек скорчили ужасную гримасу. — Я не знаю его наизусть, поэтому прочитаю лишь то, что помню…

И я продекламировал самое идейное и самое трогательное из своих стихотворений. Живков слушал внимательно, не глядя на меня, а я посматривал на стариков. Они были удивлены. Наверное, с тех пор, как они здесь учились и зубрили «Отечество любезное» или «Жив еще, жив он», с поэзией им сталкиваться не приходилось. Поэтому я не предполагал, что она их взволнует. Но произошло именно это. У некоторых из глаз катились слезы. Это был не успех. Это было одно из тех мгновений, по которым можно судить, что ты живешь не зря.

Почти сразу после меня Живков произнес тост. Поприветствовал старую гвардию села. Пожелал успехов молодым. Сказал, что ЦК полностью доверяет окружному и местному начальству и т. д. В конце же отошел от традиционной схемы и произнес:

— Тут мы с вами услышали стихотворение одного молодого поэта, который живет среди вас и успешно черпает вдохновение в делах трудового народа. Я приветствую и его, и всю его семью.

Пока я осознал, что именно произошло, Живков со свитой уже исчез. И все поспешили разойтись по своим судьбам. Над черной дорогой снова поднялось облако — Призрак, который продолжал интересоваться мной. Наверное, я бы еще долго сидел недвижно в коридоре старой школы, если бы не мои друзья, которые подхватили нас вместе с оставшимися нераспечатанными бутылками и повели в дом рядом со Стрямой. Там началась попойка с объятиями и песнями. Я слышал только одно: «Ты спасен! Ты спасен!» Все наперегонки рассказывали мне то, что прежде скрывали. Выяснилось, что в конце каждой недели ЦК запрашивал сведения обо мне — как я себя веду, что болтаю, что пишу. Кафкианский абсурд. Хорошо, что я напился. Впервые с тех пор, как оказался здесь.

На следующее утро я проснулся свободным. Я мог вернуться домой, мог делать все, что вздумается. Мог попасть куда угодно — но только не в себя прошлого. Что-то произошло у меня внутри. Какой-то огромный болид проделал мертвый кратер в моей душе. И я вдруг почувствовал, что не спешу, что не знаю, чем именно займусь. И, вместо того чтобы тут же понестись в Софию, я остался в доме уединения. Мне было жалко расставаться со всем этим. С грациозной лаской, с Амедом. Что они будут без меня делать?

Не прошло и трех дней с момента моего спасения, как перед домом остановились мои последние «гости». Из «мерседеса», блестевшего как кристалл турмалина, вышли незнакомые мужчины и женщины. Шофер с интеллигентным лицом, изысканно одетый, вошел в дом как разведчик, пока вся компания осматривалась во дворе. Я встретил его на лестнице босиком, в джинсах.

— Ведь это вы Левчев, правильно? — хитро улыбнулся он. — Не удивляйтесь. Вас приехал проведать товарищ Венелин Коцев. Вы можете обуться…

«Гости» осмотрели дом с надменным любопытством.

— А вы живете как в раю! — иронично заметила одна из дам.

— Пойдемте, я покажу вам спиртоварню, — нарочно подначил я Венелина Коцева.

И дал ему попробовать первача. Мы были вдвоем. И смотрели друг на друга испытующе. Коцев покраснел. Наверное, от крепкой ракии.

— Ну, можно, конечно, и о спиртоварнях писать, но не только же о них…

Я улыбнулся:

— Разумеется, но вам должно быть известно, что я это место не выбирал.

— Да, я знаю… Но я знаю также, что мы станем друзьями.

(Когда Венко сняли с поста, назвали его авантюристом, раздавили, вот тогда мы подружились по-настоящему.)

— Человек предполагает, а Бог располагает.

— Я приехал взять тебя на праздник роз. Собирайтесь. Всей семьей. Машина вернется за вами. Там мы и продолжим наш разговор.

А праздник роз был потрясающим зрелищем. Высоких гостей — министров, послов, деятелей культуры — сажали в маленькие расписные тележки, украшенные венками из роз, колокольчиками, корзинами с фруктами и бутылками. Затем вереница повозок в сопровождении музыкантов отправилась к розовым садам и новым горизонтам. Мне надо было осознать, что моя жизнь становится розовой. Но я не люблю этот цвет. Да и он меня не жалует.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава шестнадцатая Глава, к предыдущим как будто никакого отношения не имеющая

Из книги Моя профессия [litres] автора Образцов Сергей

Глава шестнадцатая Глава, к предыдущим как будто никакого отношения не имеющая Я буду не прав, если в книге, названной «Моя профессия», совсем ничего не скажу о целом разделе работы, который нельзя исключить из моей жизни. Работы, возникшей неожиданно, буквально


15 Выступления на публике и застывшее безмолвие

Из книги Агата Кристи. 11 дней отсутствия автора Кейд Джаред

15 Выступления на публике и застывшее безмолвие Весь вечер во вторник, 14 декабря, газетчики старались изо всех сил заставить Арчи выступить с заявлением об обнаружении пропавшей Агаты. Газета «Йоркшир пост» первой объявила об обнаружении писательницы, поместив в


«Звездное» досье Мастера

Из книги Мастер и мяч. Честный футбол Федора Черенкова автора «Форвард» Фонд развития футбола

«Звездное» досье Мастера Звезды делают Игру, а Игра – Звезд… В. Папаев Федор Федорович Черенков. Полузащитник.Заслуженный мастер спорта. Звание присвоено в январе 1989 г. Родился 25 июля 1959 года в Москве.За московский «Спартак» выступал 17 сезонов с 1977 г. по 1993 г. с перерывом


Письмо шестьдесят третье: ЗВЁЗДНОЕ ВЕЛИКОЛЕПИЕ

Из книги Письма внуку. Книга вторая: Ночь в Емонтаеве. автора Гребенников Виктор Степанович

Письмо шестьдесят третье: ЗВЁЗДНОЕ ВЕЛИКОЛЕПИЕ I. Ты уже знаешь, мой дорогой внук Андрюша, что я всю жизнь любил возиться с оптикой. Ещё в детстве мастерил неплохие штативные лупы, проекторы, освещаемые керосиновой лампой, а вскоре и микроскопы. Не бросал это дело и в


Глава сорок первая ТУМАННОСТЬ АНДРОМЕДЫ: ВОССТАНОВЛЕННАЯ ГЛАВА

Из книги Даниил Андреев - Рыцарь Розы автора Бежин Леонид Евгеньевич

Глава сорок первая ТУМАННОСТЬ АНДРОМЕДЫ: ВОССТАНОВЛЕННАЯ ГЛАВА Адриан, старший из братьев Горбовых, появляется в самом начале романа, в первой главе, и о нем рассказывается в заключительных главах. Первую главу мы приведем целиком, поскольку это единственная


3. Звездное знамя

Из книги Повести моей жизни. Том 2 автора Морозов Николай Александрович

3. Звездное знамя Прошла весна, прошло все лето, и наступила осень, не принеся в нашу жизнь никаких перемен. Благодаря тому, что мы гуляли всегда теми же самыми партиями, по группам, у нас не вышло всеобщего знакомства, и разговоры скоро стали вялы. Чтобы еще более облегчить


ГЛАВА 15 Наша негласная помолвка. Моя глава в книге Мутера

Из книги Мои воспоминания. Книга первая автора Бенуа Александр Николаевич

ГЛАВА 15 Наша негласная помолвка. Моя глава в книге Мутера Приблизительно через месяц после нашего воссоединения Атя решительно объявила сестрам, все еще мечтавшим увидеть ее замужем за таким завидным женихом, каким представлялся им господин Сергеев, что она безусловно и


«Солнце в звёздное небо бросая…»

Из книги Угрешская лира. Выпуск 2 автора Егорова Елена Николаевна

«Солнце в звёздное небо бросая…» Солнце в звёздное небо бросая, Чтобы стало и ночью светло, Снишься ты, как не снится никто. Снись ещё, я тебя умоляю! Ночь над бездной разводит мосты… Я устала с тобой расставаться. В царстве снов, где бессмертья цветы, Я желаю навеки


ГЛАВА 4 Желанное безмолвие — Бесовские страхования — Преуспевший отшельник — Жизнь по книгам — Царский путь преп. Иоанна Лествичника — Опыт святителя Феофана — Приход на озеро схииеродиакона Исаакия

Из книги В горах Кавказа. Записки современного пустынножителя автора

ГЛАВА 4 Желанное безмолвие — Бесовские страхования — Преуспевший отшельник — Жизнь по книгам — Царский путь преп. Иоанна Лествичника — Опыт святителя Феофана — Приход на озеро схииеродиакона Исаакия Выслушав эту печальную историю, братья отказались от мысли


ВНУТРЕННЕЕ БЕЗМОЛВИЕ Кристоф Бурсейе: "Сила тишины"

Из книги Карлос Кастанеда. Путь мага и воина духа автора Непомнящий Николай Николаевич

ВНУТРЕННЕЕ БЕЗМОЛВИЕ Кристоф Бурсейе: "Сила тишины" Карлос неуловим еще больше, чем прежде. Он появляется и исчезает, когда ему заблагорассудится. К тому же он без конца меняет номер телефона. Избранники-однодневки очень быстро теряют привилегию общаться с ним. По правде


Глава 30. УТЕШЕНИЕ В СЛЕЗАХ Глава последняя, прощальная, прощающая и жалостливая

Из книги Быть Иосифом Бродским. Апофеоз одиночества автора Соловьев Владимир Исаакович

Глава 30. УТЕШЕНИЕ В СЛЕЗАХ Глава последняя, прощальная, прощающая и жалостливая Я воображаю, что я скоро умру: мне иногда кажется, что все вокруг меня со мною прощается. Тургенев Вникнем во все это хорошенько, и вместо негодования сердце наше исполнится искренним


Глава 10. ОТЩЕПЕНСТВО – 1969 (Первая глава о Бродском)

Из книги автора

Глава 10. ОТЩЕПЕНСТВО – 1969 (Первая глава о Бродском) Вопрос о том, почему у нас не печатают стихов ИБ – это во прос не об ИБ, но о русской культуре, о ее уровне. То, что его не печатают, – трагедия не его, не только его, но и читателя – не в том смысле, что тот не прочтет еще


Глава 30. УТЕШЕНИЕ В СЛЕЗАХ Глава последняя, прощальная, прощающая и жалостливая

Из книги автора

Глава 30. УТЕШЕНИЕ В СЛЕЗАХ Глава последняя, прощальная, прощающая и жалостливая Я воображаю, что я скоро умру: мне иногда кажется, что все вокруг меня со мною прощается. Тургенев Вникнем во все это хорошенько, и вместо негодования сердце наше исполнится искренним