XXI

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

XXI

Эти времена Амос переживал как самые грустные в своей жизни. Он стал молчаливым и печальным, редко встречался с друзьями, а когда встречался, то говорил только о своей бывшей девушке и о надеждах вновь завоевать ее сердце – словом, испытывал их терпение одними и теми же разговорами.

Он привык к обществу Марики, она была настолько близка ему, что только в ее компании он чувствовал себя хорошо. Она всегда была рядом с ним и помогала ему так естественно, как это не удавалось никому из друзей и знакомых. Кроме того, учеба окончательно наскучила ему, да и в музыке он переживал кризисный момент, возникший, вероятно, еще несколько лет назад, в период роста. Тогда его голос за короткое время претерпел разительные перемены, вплоть до того, что в течение нескольких месяцев он не мог петь. Он попытался вновь обрести контроль над собственным вокалом, но вскоре уверил себя самого, что вынужден навсегда распрощаться с оперой и напевать разве что какие-нибудь модные песенки, вроде автобиографических творений его друга Адриано. Амос думал, что безвозвратно потерял то, что отличало его от других, свое главное достоинство – голос.

В довершение всего у него вдруг обострилась аллергия, приступы которой обычно настигали его весной, но иногда и в другое время года. Реагировал он, как правило, на пыль: сразу начинал чихать, из глаз текли слезы, и его мучил жесточайший насморк. Ослабить эти симптомы было невозможно.

Ему пришлось сдать ряд анализов, выявивших аллергию на самые разные вещества: зерновые, кошачью шерсть и разнообразные виды ворса. Доктор посоветовал ему держаться подальше от лошадей, чтобы не соприкасаться с сеном. Таким образом, Амосу пришлось отказаться и от своей большой страсти, связанной с лошадьми, которых он обожал и посвящал им огромное количество времени и сил и которые позволяли ему вести столь важный для него мужественный и немного дикий образ жизни.

Все эти события происходили постепенно, но болезненным образом накладывались одно на другое, по-настоящему раня душу Амоса и отнимая у него жизненные ориентиры. Судьба уже приучила его к потерям и жертвам – возможно, в этом был его крест? Порой он чувствовал себя совершенно убитым горем, разочарованным, растоптанным и отверженным.

Но хватало немногого, чтобы привести его в чувство: какое-нибудь слово, знак или мысль были способны вернуть ему прежний оптимизм; тогда его настроение менялось, и он вновь заставлял себя поверить в то, что жизнь – это прекрасная тайна, рано или поздно награждающая тех, кто любит ее всеми силами своего сердца. И тогда он начинал активно действовать – ставил себе новые цели и не успокаивался, пока не достигал их.

Две его главные страсти, лошади и пение, казалось, теперь были навсегда закрыты для него; но он считал это настолько неприемлемым, что не хотел сдаваться, не попытавшись всеми возможными способами воспротивиться такой несправедливости.

В его дневнике можно найти мысли, а точнее, рассуждения, записанные в своеобразном бреду; они могут помочь понять состояние Амоса в то время:

У меня были мечты, которые я трепетно лелеял в глубинах своего сердца, а теперь они разбились о стену жестокой реальности; они разлетелись на тысячи обломков, но я все же наклонился и собрал все обломки до единого. Теперь я пытаюсь терпеливо склеить их заново. Я верну им былое сияние и снова подарю им крылья, чтобы они научились летать и поднялись в небо. Кто знает, возможно, им удастся преодолеть эту стену и оказаться там, где все мечты становятся явью, принимая форму сперва идей, потом планов, чтобы, наконец, получить свое конкретное воплощение.

Поддерживая себя лекарствами и разными препаратами, Амос продолжил ездить верхом с еще большим, почти маниакальным упорством; он также возобновил игру на фортепиано и стал серьезно интересоваться применением электроники в музыке. Именно тогда он купил свой первый синтезатор и решил поискать музыкальный бар, куда его взяли бы пианистом. Он надеялся таким образом повеселее проводить время между экзаменами, а заодно и заработать немного денег. Такая работа даст ему возможность завести новые знакомства, и – главное – он не забросит музыку, вернее, перестанет чувствовать себя брошенным и преданным ею. Словом, одним выстрелом он убивал сразу несколько зайцев.

Такая возможность не замедлила вскоре представиться: клуб «Боккаччо» попросил его заменить штатного пианиста, вынужденного отлучиться на некоторое время. Амос быстро разучил несколько мелодий и в назначенное время явился пред очи владельцев клуба, чтобы начать работать.

Он сразу почувствовал себя в своей тарелке. Спокойненько наигрывал себе разные мелодии, пока присутствующие пили, ели и болтали, ничуть не заботясь о том, чтобы послушать его и уж тем более вынести свои суждения о том, как он играет… Он мог играть и петь все, что пожелает, – ему весьма редко заказывали что-то определенное. Периодически на него обращала внимание какая-нибудь девушка, подходила к пианино и заговаривала с Амосом, проявляя скромный интерес к тому, что он делает, а может быть, и к тому, что он из себя представляет. Разумеется, это не могло не льстить молодому музыканту, робко изучавшему девушек, пока они пристраивали свой бокал и непременно зажигали сигарету, чтобы придать себе значительность. Откровенно говоря, дым мешал Амосу, но он терпел из вежливости, если находил свою собеседницу симпатичной и приятной в общении.

Его работа заканчивалась ранним утром. Он вставал с табурета, ощущая сильную боль в усталых кистях рук и тяжесть в спине, но при этом счастливый и довольный. Спать не хотелось, и он садился с друзьями в ресторане и заказывал какое-нибудь горячее блюдо и кофе. Иногда заходил в зальчик, примыкающий к ресторану, где владельцы и их друзья и клиенты часто играли в азартные игры, и наблюдал за этим сумасшедшим действом. Порой сам ставил парочку-другую фишек и возвращался домой, когда солнце уже было в зените. Он ложился поспать на два-три часа, а потом к нему приходил Этторе с очередным учебником или книгой. Усталый, Амос раз за разом клялся себе, что будет возвращаться домой пораньше, чтобы не валиться с ног, но по окончании работы ему никогда не хотелось спать, и он вновь отправлялся развлекаться. Так продолжалось до самой защиты диплома. Лишь в воскресенье ему удавалось выспаться, и он отлеживался до обеда, иногда даже пропуская его. Потом вставал и отправлялся в поместье, навестить своих животных. Если погода позволяла, он седлал кобылку и скакал верхом по сельским просторам.

Во время одной из таких прогулок, подъезжая верхом к старой мельнице, Амос услышал, как кто-то окликает его. Он немного натянул поводья, чтобы лошадка замедлила ход, и она остановилась, навострив уши так же, как и ее всадник. До него вновь долетел звук голоса, и он явно различил женский тембр, а точнее сказать – ангельский девичий голосок, звавший его.

Амос вернулся на десяток метров назад. Девушка приблизилась к нему и произнесла: «Меня зовут Гайа. Я живу тут неподалеку, но ты меня не знаешь, ведь мы с тобой ни разу не разговаривали. Я окликнула тебя, потому что обожаю лошадей и мне очень хотелось бы попробовать…» Она умолкла и заулыбалась.

Амос немедленно соскочил на землю, протянул Гайе руку и спросил, не хотела бы она проехаться вместе с ним. Девушка, которая показалась Амосу совсем юной, тут же согласилась с радостным смехом. «Подожди меня здесь, – сказал Амос, – я сниму седло и вернусь. Я быстро». Он вскочил на лошадь и послал ее в галоп, так что ветер в ушах засвистел, чтобы сразу продемонстрировать девушке все свои способности искушенного наездника.

Он вернулся меньше чем через четверть часа, и Гайа терпеливо ждала его на том же самом месте.

Не слезая с лошади, Амос немного сдвинулся назад. Аккуратно следуя указаниям, девушка ловко ухватилась за подпругу, подтянулась и легла животом на шею лошади. Тогда он помог ей усесться, а лошадка терпеливо и смирно ожидала команды. Амос легонько пришпорил ее, и она медленно и деликатно двинулась в путь, словно боялась потерять свою драгоценную ношу.

Они миновали старую мельницу и выехали на дорожку, которая вела к заброшенному зданию, принадлежавшему семье Барди. Амос уверенно правил, но стройное девичье тело, которое он держал в объятиях, распущенные волосы, прикасавшиеся к его лицу, и веселый голосок волновали его. В его сердце закралась неожиданная нежность, и в то же время он ощутил внезапный огонь, который охватил все его существо, затуманивая мозг и лишая воли.

Когда они доехали до заброшенного дома, Амос, опьяневший от желания, предложил своей спутнице спешиться, чтобы дать лошади отдохнуть. Они спрыгнули на землю, и Амос уверенным жестом достал из кармана плаща длинную веревку, затем распряг лошадку и привязал ее к металлическому кольцу, вмурованному в фасад здания, – все это он проделал с ловкостью бывалого наездника. Потом он пригласил Гайю следовать за ним по внешней лестнице на второй этаж заброшенного строения, откуда они попали в абсолютно пустую комнату. Гайа пошла за ним без всяких возражений; казалось, она ничуть не смущена. Амос снял плащ, расстелил его на полу, сел и позвал девушку присесть рядом с ним. Они принялись разговаривать, сперва о лошадях, а потом обо всем понемножку. Амос гладил ее по волосам и то и дело прикасался ладонью к ее разгоряченным щекам. Чуть позже ее рука оказалась в его руке, а затем он заключил девушку в объятия, крепко прижал к себе и поцеловал.

Когда Амос вернулся с облаков на землю, он не в состоянии был определить, сколько времени прошло. Он подскочил, когда ему пришло в голову, что он доверил судьбу лошади старой веревке. Рывком поднявшись на ноги, он, как мог, поспешно привел себя в порядок и, извинившись, понесся вниз по лестнице. Металлическое кольцо, десятилетия висевшее на стене дома, было на своем месте. Там же была и веревка. А вот лошадка исчезла.

Его охватил ужас: что за безответственность – оставить ее вот так! Ведь за это время она могла уже пересечь провинциальную трассу, где ее легко мог сбить автомобиль или сама она налетела бы на мотоциклиста. Должно быть, кобылка просто оторвала кольцо, к которому крепится уздечка, и теперь, даже если он ее разыщет, будет непросто снова взнуздать ее. «Зара! Зара!» – стал он звать в отчаянии, хоть и понимал, что лошадь – не послушная собака и не откликнется на зов. Амос прекрасно знал, что, если лошадь ушла, она устремится в сторону конюшни, где надеется получить свою привычную порцию овса и немного отдохнуть.

Он молитвенно сложил руки и мысленно обратился к Господу, о котором совсем забыл в последние часы; потом позвал Гайю, которая прибежала, веселая и легкомысленная, как все пятнадцатилетние, что сильно обидело Амоса. «Надо бегом бежать к дому!» – сказал он и, схватив ее за руку, буквально потащил за собой.

Возле старой мельницы Амос обессиленно остановился и позвал теперешних ее владельцев, которые жили напротив, переделав мельницу в небольшую птицеферму для разведения кур. К нему выбежала запыхавшаяся женщина, которая сообщила, что недавно видела его лошадку, проскакавшую мимо резвым галопом. «Она бежала, но ей вдруг что-то попалось на пути, возможно уж, – рассказала она, – потому что она вдруг в ужасе замерла и кинулась в обратную сторону, в поле за нашим домом. Мой муж попытался поймать ее, но каждый раз, когда он приближался, она убегала от него. И уздечка у нее порвана. Будем надеяться, что она еще там».

«Да уж, будем надеяться!» – подумал Амос и бросился вместе с Гайей к полю, в сторону которого показала женщина.

На поле Зары не было, но она обнаружилась неподалеку, возле курятника, где преспокойно поедала из ведра зерно, предназначенное, вероятно, для кур.

Амос поблагодарил небеса за эту удачу. Он осторожно приблизился, и Зара, подняв голову от ведра, неуверенно посмотрела на него, не зная, бежать ей или оставаться на месте. Потом все-таки погрузила морду обратно в ведро, и тут Амос обхватил ее шею обеими руками и медленными, спокойными движениями надел на нее уздечку. И только вдев обратно вырванное кольцо, он снова почувствовал, как к нему возвращается уверенность.

Вечером, за ужином, Амосу поистине было что рассказать родным о прошедшем дне. Он прекрасно знал, что это приключение вызовет всеобщее неодобрение из-за напрасного риска, через который ему пришлось пройти, бросив лошадь привязанной к металлическому кольцу; а также потому, что он заставил ездить верхом без седла маленькую девочку – ведь оба могли упасть и расшибиться, не говоря уже о том, какие сплетни мог спровоцировать тот факт, что они вдвоем отправились в «Лесной дом», заброшенное поместье. Ведь какой-нибудь любопытный мог последовать за ними, шпионить, а потом донести отцу Гайи…

Родители все ругали и ругали его, гневно выражая свое недовольство, но Амос был рад, что рассказал им все без утайки, ведь его натура экстраверта редко позволяла ему сохранять свои собственные секреты. И потом, это было прекрасной возможностью поведать близким о Гайе, которая теперь поселилась в его сердце, заполнив пустоту, оставленную Марикой.

На следующий день, не обращая внимания на родительские упреки, он оседлал Зару и решительно поскакал в сторону дома Гайи. Она ждала его на улице – так, словно они договорились о встрече. В ней было столько невинной девичьей наивности; она будто не знала хитростей в любви, свойственных для тех полудевушек-полуженщин, кто окончательно оставил позади свое детство.

«Я так и знала, что ты придешь!» – воскликнула она, улыбаясь.

«Если тебе это не нравится, могу немедленно уйти!» – откликнулся Амос, притворяясь задетым.

«Я бы тогда не стала ждать тебя здесь!» – ответила она ему.

«Откуда я знаю, может, тебе просто нравятся лошади!» – продолжал заигрывание Амос, веселясь от всей души.

«Нет!» – отрезала Гайа сухо.

Амос был приятно поражен ее решительностью. «Хорошо, тогда сегодня никаких поездок верхом. Я вернусь, расседлаю Зару и буду ждать тебя там. Если хочешь, конечно!» – добавил он и галопом направил лошадь в сторону дома. Гайа тут же последовала за ним на своем мопеде, помогла снять с Зары седло и узду, обтереть ее и даже отвела лошадку в стойло и принесла ей добрую порцию овса. Только потом, с чувством выполненного долга, она, широко улыбаясь, двинулась навстречу Амосу и остановилась прямо перед ним. Он притянул ее к себе и крепко обнял, охваченный внезапным счастьем.

Потом он отошел от нее и направился к колодцу с видом человека, которого посетила неожиданная мысль или сомнение, которое надо немедля прояснить: «Откуда столько беспричинной радости?» Он сел на каменный бортик колодца, и Гайа, устроившаяся рядом, тут же стала убедительным ответом на его вопрос. «Я не создан для одиночества, – подумал Амос. – Насколько же вдвоем все проще и приятней!»

Придя к подобному выводу, он почувствовал себя как никогда хорошо.

Гайа, безусловно, не была похожа на его одноклассниц и других городских девчонок, с которыми он знакомился на различных праздниках и мероприятиях. Она и одевалась иначе, и говорила по-другому, и вела себя не так, как они, даже сам Амос чувствовал себя далеким от ее образа жизни; тем не менее ее природная, поистине обезоруживающая естественность, ее свежесть, ее изменчивый – то спокойный, то бурный – характер, ее доброта и решительность делали общество этой девушки не только приятным, но и богатым на сюрпризы. Несмотря на то что Гайа ходила в школу в городе, это ничуть не изменило ее: в ней не было и намека на предрассудки, на городскую чванливость или на малейшие попытки – удачные или нелепые – использовать в своем языке «городскую» лексику. Она была скорее полевым цветком, бродячей собачкой, певчей птицей, существом совершенно свободным, приспособленным больше к жизни на природе, чем к условностям и конформизму современности. Именно поэтому она любила лошадей, умела говорить с ними на инстинктивном и молчаливом языке тела, и поэтому ее и потянуло к Амосу, которого она полюбила, ничего не прося взамен, что позволяло ей чувствовать себя свободной от всяких пут условности.

Амосу быстро удалось узнать ее и научиться наслаждаться тем, что она дарила ему – в большей степени, чем кто-либо другой, – но в то же время он очень страдал от того, что у него как личности не получается быть сильнее, чем она. Он делал все, чтобы внушить ей мысль, будто она всецело принадлежит лишь ему, но у него ровным счетом ничего не вышло. Гайа приходила к нему в гости каждый день, но уходила так, словно каждая их встреча могла быть последней. Амос никогда не был уверен в ней. Для него идеалом была женщина влюбленная, ревнивая и верная, как Флория Тоска; но рядом с ним, он чувствовал, находится создание свободное, юное, беспечное и мятежное, как Кармен. Он пытался изменить ситуацию всеми возможными способами, но ничего не получилось.

Однажды настал день, когда они не встретились – Гайа внезапно пропустила их обычное свидание в полдень. На следующий день она ненадолго заехала к нему, но остаться не смогла и быстро умчалась прочь.

После этого Амос не видел ее на протяжении нескольких месяцев, да и не пытался, узнав от своего верного друга детства Серджио, что она стала встречаться с другим парнем, который каждый день увозил ее на мотоцикле и возвращал домой лишь к ужину.

Так что Амос вновь остался один, без подружки, с которой можно было бы проводить свободное время и куда-нибудь ходить вместе.

С другой стороны, у всех его друзей были девушки, и они, естественно, не могли посвящать ему все выходные и праздничные дни. Тогда он накинулся на учебники, чтобы достичь хороших результатов хотя бы в учебе. Но ему не хватало сосредоточенности, и даже старания синьора Этторе развеселить его и привести в чувство были напрасны.

Не без труда, но Амосу все же удалось сдать такие сложные экзамены, как судебное право, конституционное и – самое непростое – торговое право. Правда, пришлось долго ломать голову над понятиями актива и пассива в балансе, а также прихода и расхода и тому подобного. Доброму Этторе понадобилось все его ангельское терпение, чтобы разъяснить Амосу то, что самому ему казалось таким понятным! Более того, Этторе решительно не понимал, что тут такого сложного, и его поражал и обезоруживал этот необъяснимый отказ ума его юного ученика воспринимать материал. Однажды он удивил Амоса одной своей старой теорией. «Бывают мозги настолько самовнушаемые, что порой делают сложными самые простые вещи в мире! – сказал он ему. – Ты знаешь, что готовишься к университетскому экзамену, и поэтому считаешь, что это подразумевает под собой какие-то невероятные сложности. А ведь любой продавец из лавчонки, закончивший пять классов начальной школы, понимает, что такое пассив и актив в балансе. А у тебя какие-то уж очень странные рассуждения!»

Как бы то ни было, Амос преодолел и это препятствие, подготовился к остальным экзаменам, сдал их и даже повидался с Марикой. Она сообщила ему, что ее сердце снова свободно, и он пригласил ее в гости – точно так же, как после их самой первой встречи. Как и тогда, Марика охотно согласилась, и молодые люди снова стали встречаться, к вящей радости Амоса, который не переставал любить ее и больше всего на свете хотел быть с ней, как часто бывает с теми, кто потерял любимую.

Они виделись каждый день, словно и не было того болезненного расставания, и их встречи здорово отвлекали Амоса от учебы – как раз в тот момент, когда он готовился к сдаче самого сложного экзамена: уголовного права. Это было предпоследнее испытание перед защитой диплома: если он пройдет его с хорошими результатами, как было до сих пор, ему останется лишь быстренько подготовиться к экзамену по судебному производству и полностью сосредоточиться на написании диплома. Но присутствие Марики в его жизни сильно осложняло ход вещей, ведь Амос постоянно думал о ней, даже во время занятий.

Когда началась сессия он решил попытать удачи и предстал перед экзаменационной комиссией, как всегда робея и надеясь на лучшее, но на этот раз все пошло прахом. После первых же двух вопросов, на которые Амос дал весьма расплывчатые ответы, преподаватель вежливо попросил его прийти в следующий раз, как следует подготовившись. Амос, не веря своим ушам, поднялся со стула. Его впервые отправляли прочь, не поставив никакой оценки. Он чувствовал себя глубоко униженным и расстроенным.

Вернувшись домой, он сразу же позвонил синьору Этторе, чтобы спросить его мнение о произошедшем. Этторе же, казалось, ничуть не расстроился; он сказал, что придет в обычное время, чтобы начать готовить его к следующему экзамену. Тогда Амосу стало спокойнее. Он отправился к себе в кабинет и предался размышлениям. Сперва ему было немного жаль себя, но потом самоирония вытеснила жалость, и, вспоминая подробности неудавшегося экзамена, он даже пару раз истерически рассмеялся. Тогда он сел за пишущую машинку и в одно мгновение набросал на чистом листе бумаги забавное стихотворение на пизанском наречии, посвященное своему печальному экзаменационному опыту. Это резко подняло ему настроение.

Закончив, он не без удовольствия перечитал написанное. Вот как выглядело случившееся с ним в стихах.

О моем экзамене по уголовному праву

О Матерь Божья, я в отчаянии,

Сегодня ночью мне вновь не спалось,

И все мои мысли были об этом экзамене,

Скучные и назойливые, будто мухи.

Ты и представить себе не можешь, как все было,

Но я Тебе сейчас расскажу.

Наверное, Ты мне не поверишь

И будешь смеяться над моим рассказом,

Но если бы Ты оказалась в моей шкуре,

Тебе бы тоже было несладко.

Однажды утром я решил: «Пойду-ка подготовлюсь

Я к новому экзамену попробую!»

Иду я в магазин, чтобы купить учебник,

Но скоро понимаю – это слишком.

Лишь только начал я зубрить предмет,

Клянусь Тебе, на первой же странице

Увидел я, что ничего не понимаю.

Что за проблемы странные и что за разговоры:

Какие-то воры, убийцы и путаны?!

Но с Божьей помощью дошел я до конца,

Детально изучив все беды мира,

И вот решил я дальше не тянуть, сказав себе:

«Какая ж это скука!»

Пошел я на экзамен, и там

Вопросами меня с ума сводили:

То про неумышленное убийство спросят,

То про сроки тюремного заключения…

Но тут у меня в глазах потемнело!

Хотелось мне сказать: «Ведь я не преступник!

Откуда мне знать про все эти вещи?!»

Но мне даже не дали времени ответить,

Велели: «В другой раз возвращайся!»

Тогда я чуть профессору не врезал,

Но подумал: «Ни к чему мне за решетку!»

Так что теперь я вновь к экзамену готовлюсь…

Мораль сей басни такова:

Если решишь ты вдруг учиться,

Сперва как следует подумай: надо ль?

«Какая глупость!» – подумал Амос, перечитав строки собственного сочинения. Впрочем, для чего-то ему нужен был этот творческий выплеск, теперь он чувствовал себя спокойнее и готов был с новыми силами приступить к подготовке к сложному, но все-таки одному из самых интересных экзаменов. И потом, в жизни надо уметь и проигрывать. «Лучше с достоинством проиграть, чем с унижением выиграть», – подумал он и быстро отыскал свои записи, чтобы сразу же засесть за работу.

Примерно через месяц он пересдал экзамен и, охваченный манией поскорее отделаться от экзаменационной сессии, накинулся на учебник по судебному производству. Это был действительно самый последний экзамен, и Амосу едва в это верилось. Особых трудностей этот предмет для него не представлял, так что он довольно быстро подготовился и с уверенным видом предстал перед комиссией. После нескольких вопросов, на которые Амос ответил достаточно точно, преподаватель попросил у него зачетку, куда с добродушной улыбкой поставил оценку.

Амос вскочил со стула и стремительно покинул аудиторию. Когда он оказался во дворе Университета Ла Сапиенца, то остановился и задумался: вот и подошли к концу все экзамены! Неужели это правда? «Теперь главное – не терять времени даром!» – подумал он и вместе с одним из сокурсников отправился к преподавателю по философии права, чтобы обсудить тему диплома. Он нашел его сразу же, и в прекрасном расположении духа. Сев напротив профессора, Амоса сообщил ему тему и пообещал как следует трудиться, чтобы как можно быстрее принести ему материал для обсуждения. Темой его диплома было «Право и история в понимании Монтескьё».

Амос решил не делать никакого перерыва и уже на следующий день взялся за работу с помощью Этторе, который, казалось, был полон энтузиазма. Правда, после первых же попыток написать что-либо начались объективные трудности – оба поняли, что на эту тему уже сказано абсолютно все, и не быть вторичным или банальным просто невозможно.

Амос был так расстроен, что ему даже захотелось найти кого-нибудь, кто бы написал диплом вместо него, но он тут же устыдился собственных мыслей, ведь это одним махом обесценило бы весь его университетский опыт.

Амос решил ехать в Париж, где можно было бы разыскать какую-нибудь редкую книгу или просто поймать вдохновение, а потом отправился навестить синьора Делла Роббья, с которым давно не виделся. Этот человек, будучи блестящим оратором, в своей речи нередко обращался к цитатам из французских мыслителей, и Монтескьё в частности: кто знает, вдруг он сможет подсказать что-нибудь?! Ведь в его библиотеке можно было отыскать неизвестные Амосу книги, которых не было нигде. Он вернулся домой, сияя, полный благих намерений.

Работа по написанию и исправлению диплома была долгой и трудоемкой: каждую мысль и каждую фразу приходилось обсуждать с Этторе и согласовывать с ним каждое слово, прежде чем окончательно переносить на бумагу. Амосу, для которого эта тема и так не была интересной, такой труд казался до предела скучным.

Марика тем временем начала жаловаться, что он ее совсем забросил. В свободное время Амос действительно предпочитал отправляться в поместье, седлать коня и ездить верхом, нежели садиться в машину и пускаться в светские рейды. А Марика скучала, дожидаясь его в деревне, где она прожила всю свою жизнь и откуда мечтала поскорее выбраться. Так что страстная любовь жениха к животным, растениям и прогулкам на свежем воздухе вдоль реки или по холмам представляла в ее глазах самую отрицательную черту его характера, своеобразную болезнь, которую она не в силах была вылечить. Марика никак не могла понять, почему он не ищет общества и развлечений, предпочитая путешествовать, познавать, любоваться. Амос же прикладывал все свои силы к тому, чтобы заразить ее своей страстью, вовлечь в свой круг интересов, делясь с ней своими планами и мечтами…

Время неумолимо уходило, и вскоре родители Амоса начали естественным образом беспокоиться, что он до сих пор не защитился. А он все продолжал читать свои книги, играть на музыкальных инструментах, ездить верхом, злить невесту, поздно ложиться, готовить для друзей вкусные блюда и опустошать по ночам бутылки с вином, пока все в доме спали или пытались спать, несмотря ни на что…

Когда Амос решил, что уже пора, он отправился к преподавателю, и после долгих обсуждений ему было разрешено представить свой диплом к защите 30 апреля 1985 года; был конец января, так что до защиты оставалось всего три месяца.

Эта новость очень порадовала родителей Амоса, но плохо повлияла на его отношения с Марикой: что-то меж ними разладилось. Где-то в глубине души Амос ощущал это, но не понимал до конца, а может быть, просто не хотел понимать. Марика очень переменилась к нему: она вела себя холодно и отстраненно, – но молодой человек делал вид, что не замечает всего этого. Он предпочитал хоть как-то жить с этой проблемой, терпел ее, как терпят больной зуб, пока не приходит время вырвать его.

И вот, незадолго до защиты диплома, Амос узнал, что Марику видели в Милане в компании ее нового работодателя, и поведение ее было весьма недвусмысленно. Когда Амос узнал это, его самолюбие взыграло до такой степени, что буквально опалило его изнутри. Никогда еще он так не страдал из-за любви.

Он укрылся в тиши своего кабинета, и в этой комнате ощутил все одиночество, унижение, обиду и горе, впервые заставившие его плакать. Он с силой сжимал кулаки, пытаясь сдержать слезы, но это было невозможно: крупные капли катились по щекам, оставляя мокрые следы, и тогда он закрывал лицо руками и рыдал…

В какой-то момент он успокоился, потому что ему стало стыдно за себя; и он решил отправиться в поместье. Амос не знал, что будет там делать, – ему просто хотелось совершить нечто безрассудное. Было очень поздно, и все, кроме его матери, уже спали. Он надел ветровку, решительно направился к двери и вышел из дома.

Вдыхая полной грудью холодный январский воздух, он почувствовал, что на душе стало полегче. Дорога была пустынной, и он мог идти спокойно. Он быстро добрался до сельской дороги, ведущей в Поджончино; не раздумывая, стал одолевать подъем и уже спустя несколько минут входил в поместье. Там он остановился на секунду, чтобы перевести дыхание, и направился в конюшню.

В широкое окно в первом же стойле высунул голову и радостно заржал при виде Амоса трехлетний жеребенок, которого он совсем недавно начал объезжать. Амос подошел, обхватил обеими руками его голову и стал что-то нежно нашептывать на ухо, словно отец своему ребенку.

Мать, услышавшая, как он уходил, и решившая во что бы то ни стало пойти за ним, нашла его именно в такой позе; ее Амос был настолько захвачен этим необычным разговором, что женщина сразу же поняла, что случилось что-то очень серьезное.

Она вышла из машины и окликнула его, но он не ответил, тогда она подошла к сыну и вопросительно взглянула на него.

– Оставь меня. Возвращайся домой, – приказал ей Амос, даже не обернувшись.

– Но в чем дело? Что случилось?

– Ничего, ничего! Не волнуйся! Иди домой!

Мать не ответила, но и не ушла. Она молча села на низкий забор возле конюшни и стала терпеливо ждать. Ей хотелось понять, что происходит.

– Мама! – закричал Амос, охваченный отчаянием. – Я хочу побыть один!

– Но почему? – воскликнула женщина.

– Потому что я создан для одиночества!

– Впервые слышу от тебя такое. Так вот, послушай: пока я не узнаю, что случилось, одного я тебя здесь не оставлю!

Амос смирился, оставил жеребенка и пошел к машине. Мать последовала за ним, и вскоре они уже были дома, где их поджидал обеспокоенный отец. Он проснулся, услышав, как жена отъезжает на своем автомобиле в столь поздний час.

Таким экстравертам, как Амос, гораздо проще удовлетворить любопытство окружающих, чем скрыть свои чувства. Оказавшись в кухне с папой и мамой, которые явно волновались за него, он невероятным усилием воли справился со своей печалью и заговорил. «Марика изменяет мне, – поведал он, – так что с завтрашнего дня я снова буду одинок, а это непросто».

Он вскочил, бросился прочь из кухни и, стремительно одолев лестницу, закрылся в своей комнате. Упал ничком на постель, и потоки мыслей захлестнули его; теперь все казалось пустым и бессмысленным, а будущее – совершенно безнадежным. Начинать отношения с какой-нибудь другой девушкой он считал невозможным, ненужным, лишенным смысла. Правда, рассудок подсказывал ему обратное. Амос знал, что такие страдания лечатся временем и проходят бесследно.

Он пытался заставить эти разумные рассуждения найти путь к его сердцу, но у него ничего не выходило – бедное сердечко бешено колотилось, и тоска по Марике словно распространялась с током крови по всему его существу. Он продолжал желать ее, ее прекрасное тело, которое наверняка уже принадлежало другому мужчине. Возможно, отдаваясь кому-то со всей страстью, она смеялась над ним.

Он не мог избавиться от этих мыслей, сводивших его с ума, и провел бессонную ночь, пока собственное тело не подсказало ему способ облегчения боли. Он вдруг почувствовал себя спокойнее – усталость победила страдания, и он крепко уснул.

Ровно в десять часов его разбудил голос Этторе, от звука которого он почти подскочил. Он сразу же вспомнил о том, что произошло, и вновь почувствовал печаль и одиночество, но все-таки заставил себя быстро одеться и спустился вниз с желанием позвонить Марике и потребовать объяснений. В нем яростно боролись оскорбленная гордость и надежда, что девушка найдет необходимые аргументы, чтобы развеять его подозрения.

Как только Этторе ушел, Амос взял телефон и набрал номер Марики. Поняв, как он возбужден, девушка немедленно поспешила к нему, и они уединились в его кабинете. За закрытой дверью Амос обрушил на нее весь яд, скопившийся у него внутри; но яд этот, изрядно разбавленный эмоциями и страстями, не смог нанести Марике особого вреда. У нее было время поразмыслить и продумать линию защиты: да, она была в Милане со своим начальником – это она признавала, – но исключительно по работе, и просто не сочла настолько важным, чтобы сообщать об этом Амосу. Что касается слишком фривольного поведения, она готова к очной ставке со злопыхателями, так как не делала ничего предосудительного и совесть у нее совершенно чиста. Амос сделал над собой усилие и поверил ей. Его тянуло к ней больше, чем когда-либо, и она сумела сыграть роль влюбленной женщины, готовой на все, лишь бы восстановить прежнюю гармонию в отношениях со своим мужчиной. Марика отдалась ему со всей страстью, на которую только была способна, и, уходя, оставила его гораздо более спокойным, чем прежде.

Но надежные стены родного дома располагали к размышлениям, и Амос решил, что все обстоит не совсем так, как рассказала ему Марика. «Во всяком случае, – подумал он, – спокойствие – удел сильных людей, а со временем тайное всегда становится явным. Главное – воспринимать все спокойно».

С такими мыслями он полностью посвятил себя подготовке к защите диплома.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.