2

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

2

24 декабря 1917 года выдался на редкость теплый вечер даже для мягкой туркестанской зимы. Бойцы сгрудились у дверных проемов, подставляя лица встречному ветру. Многие уселись, свесили из вагонов ноги.

Но вот тусклым серебром блеснула внизу лента Зеравшана. Из долины потянуло свежестью. Дверь задвинули. Трепетно замерцала в фонаре свеча. Сразу смолк говор. Кто-то затянул:

Горит свеча в вагоне тускло.

Солдаты все тревожно спят...

Песня знакомая. В войну Самарканд был переполнен солдатами, хотя и находился в глубоком тылу. Обнесенная валами и рвом, с башнями по углам и громадными воротами, высилась в самом центре города старая крепость. В ней размещался батальон 7-го запасного Сибирского стрелкового полка. Там готовились и оттуда отправлялись на германский фронт маршевые роты. Все они пели эту песню.

...Один не спит, в тоске глубокой

Сидит, склонив главу на грудь.

Тоска по родине далекой

Никак не даст ему уснуть.

Защемило в груди. Я приоткрыл тяжелую дверь. Уже совсем стемнело. Натруженно пыхтя, старенькие паровозы вытаскивали наш длинный состав на подъем. По выемке, сделанной в отрогах Зеравшанских высот, летели искры, стлался едкий дым. Поезд шел медленно. Расшатанная колея бросала вагоны из стороны в сторону. Редко, почти в такт протяжной мелодии, стучали на стыках колеса...

Сборы в дорогу были столь спешными, что нам не успели даже толком разъяснить задачу. Сообщили лишь, что едем в сторону Оренбурга. Там захватил власть казачий атаман Дутов, и теперь связь Советского Туркестана с центром России прервана.

— Прибудем в Ташкент и все проясним, — сказал на коротком митинге командир нашего отряда Василий Степанович Гуща...

В Ташкенте перед нами выступил один из местных большевиков — рабочий железнодорожных мастерских. Он обстоятельно рассказал о положении в Туркестане. К концу 1917 года Советская власть прочно утвердилась лишь в крупных городах — Ташкенте, Самарканде и некоторых других. В то же время Фергана стала центром контрреволюционных сил. Туда стекались белогвардейское офицерье, главари реакционных мусульманских партий — Улемы и Шуро-Исламии. В конце ноября в Коканде образовалось буржуазно-националистическое правительство. Оно выступило за «автономию». Конечно, автономия имелась в виду такая, где власть принадлежала бы не трудящимся, а национальной буржуазии, феодалам и реакционному духовенству. Кокандские «автономисты» по отношению к Советской власти были настроены враждебно, но открыто бороться с нею пока не решались. Бухарское и Хивинское ханства, разделившие Советский Туркестан надвое, также не имели достаточной военной силы. В Семиреченокой области верховодили русские колонизаторы и зажиточные казаки. Серьезной угрозой являлись и английские войска, находившиеся в Персии. Они искали только предлога для вооруженной интервенции в Среднюю Азию. Стоило Дутову развить свой успех под Оренбургом, как все эти темные силы пришли бы в движение. Дутова надо было разбить как можно скорее. Вот мы и спешили на помощь красногвардейским отрядам, которые готовились ударить по казачьему атаману со стороны Самары...

За Арысью начались морозы. Задымили в теплушках печи-буржуйки. Возле них и коротали время. Кто латал поистрепавшееся обмундирование, кто возился с винтовкой, кто читал. Вечерами слушали бывалых солдат. Лучшим рассказчиком считался Федоров, кавалер трех «Георгиев». Он знал множество фронтовых историй, из которых следовало, что на войне одной храбрости мало. Нужны еще и сноровка, и хитрость. Чувствовалось, рассказывал не для того, чтобы похвалиться, а учил нас, необстрелянных.

В разговор часто вступал Габриш. Никак не мог примириться с тем, что в стычке с казаками был ранен и пленен. Венгр горячился, доказывал, что это произошло случайно. И приведись-де встретиться с противником сейчас, он себя покажет. Для того и шашку взял.

Танкушич, хоть и владел русским языком лучше других своих соотечественников, говорил мало, больше работал — ремонтировал оружие.

Как-то в теплушку притащили видавший виды станковый пулемет «максим». Его прихватили в Ташкенте. Попробовали — не стреляет. Решили: пусть стоит на открытой платформе для устрашения. А когда узнали, что в эшелоне есть слесарь-оружейник, доставили к нему. Танкушич расстелил брезент, вынул инструмент, начал искать поломку. К нему присоединился Сабо. Когда понадобилось сварить лопнувшую боевую пружину, Сабо на остановке перебежал в вагон артиллеристов — у них имелась походная кузница. Через перегон вернулся, показал деталь Танкушичу. Тот удовлетворенно мотнул головой, подправил напильником и поставил на место.

На степном полустанке командир отряда Василий Степанович Гуща прошел к паровозам. У нашей теплушки задержался, спросил Плеханова:

— Как чувствуют себя венгерские товарищи? Не обижаете их?

— Что вы! Нас теперь водой не разольешь! Смотрите, какую штучку Танкушич отладил.  

Гуща заглянул в вагон и, увидев тупое рыльце пулемета, шутливо отпрянул.

Плеханов довольно заулыбался.

— Вещь нужная, — посерьезнев, заметил Гуща. — А ну-ка давайте ее сюда, товарищ Танкушич. Стоять нам здесь минут сорок. Вот и посмотрим, какой вы есть мастер.

Не раз на таких вот безлюдных полустанках Василий Степанович устраивал занятия. Мы учились ползать, окапываться, подниматься в атаку и, конечно, стрелять.

Тактика определялась тогда характером «эшелонной войны». Боевые действия в Туркестане велись обычно в узкой полосе вдоль железной дороги, лишь изредка захватывая близлежащие города и кишлаки. Поезд был и жильем для отряда, и транспортным средством, и тыловой базой, и лазаретом. Открытую платформу, окаймленную тюками прессованного хлопка, с пушкой, двумя-тремя пулеметами мы называли бронепоездом. А такую же платформу, но без орудия — разведывательной летучкой.

Эшелон чаще всего тянули два паровоза. Если путь был опасен, передний локомотив с платформой-крепостью уходил вперед, выполняя роль авангарда. Второй же на некотором удалении тащил следом все остальное.

При встрече с противником главные силы отряда подтягивались и разворачивались по обе стороны железнодорожного полотна. В бой вступали все — от командира до повара. Врачи, фельдшеры, санитары тоже были вооружены и в трудные минуты становились бойцами.

Вот в такой обстановке и учил нас действовать Гуща.  

На этот раз командир ограничился стрельбой из отремонтированного Танкушичем «максима». Сабо выкатил его на пригорок, вставил ленту. Гуща показал на пачку щитов, серевшую возле телеграфного столба:

— Очередь десйть патронов. Огонь!

Сабо прицелился, нажал на гашетки. Снежные султанчики взметнулись у самого штабеля. Недолет. Сабо сделал поправку, и пули легли точно в цель.

Гуща, довольный, что в отряде неожиданно оказался еще один «максим», крепко пожал руку Танкушичу. Потом обернулся к Сабо:

— Назначаю вас начальником пулемета. Помощников подберите сами.

«Максим» пока остался в нашем вагоне. Научиться владеть им желали многие. И Сабо никому не отказывал в помощи. Серьезных стычек с белоказаками не было почти до самого Оренбурга. Заставы, которые они оставляли на станциях, рассеивала наша артиллерия.

На одной из станций удалось захватить трофеи — десятка два строевых лошадей. Появилась возможность создать при отряде команду конных разведчиков. В нее вошли бывший драгунский унтер-офицер Пархоменко, старые кавалеристы Дыгус, Жидяев, природные джигиты Азимбеков, Джурабаев, Ашуров, Кахаров, Хабибулаев. Попросились туда и венгры. Лишь Сабо предпочел остаться пулеметчиком.

Я тоже получил коня. Но обращаться с ним не умел. Сказать по правде, даже побаивался его. К таким по распоряжению Гущи прикреплялись «наставники». Я попал под опеку Федорова.

Уже на подступах к Оренбургу командир отряда приказал «всем, кто верхи», обойти белоказаков, которые завалили шпалами полотно дороги, и налететь на них с фланга и тыла. Но маневр почему-то не удался. Пришлось лошадей оставить в балке и вести бой в пешем строю. К счастью, подоспела наша «бронеплощадка». Несколькими шрапнельными выстрелами она сбила противника с его позиций.

Гуща отругал Пархоменко за неумелые действия и особенно за то, что мы не захватили «языка».

Эшелон медленно двинулся к городу, ежеминутно  рискуя напороться на засаду. Однако все обошлось благополучно. Местные рабочие-железнодорожники сумели овладеть станцией Оренбург. Это облегчило задачу красногвардейских отрядов, наступавших со стороны Самары. 21 января 1918 года при поддержке подразделений, прибывших из Туркестана, они разбили белоказаков. «Оренбургская пробка» была ликвидирована.

Но полностью уничтожить дутовскую банду не удалось. У нас тогда недоставало сил гоняться за ней по бескрайним степным просторам. К тому же из Ташкента пришел приказ: немедленно возвращаться назад.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.