День пятый STOCKHOLM

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

День пятый

STOCKHOLM

Еле-еле добрался до номера и, если бы не слово, которое дал себе еще в Москве, ни за что бы не засел за дневник: так устал от матча Швеция — Чехословакия, будто сам играл.

Вот это был хоккей! Обычно матч, даже самый лучший, состоит из приливов и отливов. В какие-то моменты темп вдруг взвинчивается, игра идет быстрее, больше острых моментов, и наконец кульминация, апофеоз, взрыв. Потом опять на некоторое время буря на поле стихает. А это был какой-то сплошной шестидесятиминутный взрыв!

За кого я болел? Пожалуй, все-таки за шведов. Правда, проиграй они этот матч, и одна команда практически выпала бы из борьбы за «золото»: с двумя поражениями вряд ли можно на что-то рассчитывать. Но уж очень мне по душе эта команда. По игре она достойна самой лучшей участи.

2:0 — победили шведы. Один гол забили через три минуты после начала матча, другой — за три минуты до конца. Счет для хоккея более чем скромный. И все изумительная игра вратарей. Ведь обе команды думали главным образом о том, чтобы забить гол, потом уже о своих воротах. Это понятно. Шведам отступать даль-ше некуда. Сборная Чехословакии идет впереди всех и настроилась, чувствуется, на первое место. Накал предельный. Ставки — выше некуда: золотые медали. И все вместе — матч небывалой красоты. Немного довелось мне видеть таких, хотя этот чемпионат для меня восьмой.

Припоминаю все, что было тогда на поле. Должно же что-то запомниться особенно. Да, есть! Только не что-то, а кто-то. Ульф Стернер…

Я вспоминаю, как один мой приятель рассказывал о Леониде Утесове. Утесова спросили, чем отличается игра, скажем, Давида Ойстраха от игры другого, тоже хорошего, но не такого виртуозного скрипача. Простому смертному ведь трудно уловить тончайшие оттенки. Утесов сказал примерно так:

— Когда я слушаю молодого и очень талантливого артиста, я тоже получаю удовольствие. И все же я крепко держусь за ручки кресла: в трудных местах мне кажется — вот-вот сорвется. А когда играет Ойстрах, я откидываюсь на спинку стула и все мои мышцы расслаблены. Я просто наслаждаюсь. Звуки льются так, будто их никто из скрипки не извлекает, а они рождаются сами собой.

Стернер в углу. Его теснят двое. Кажется, ему некуда деваться с шайбой. Но он находит никому не видимое, но единственно правильное и естественное продолжение так, будто это дважды два. Он не просто не фальшивит. Впечатление от его игры такое, что он и не может сфальшивить. У него безупречная техника обводки, но он прибегает к ней, только если не обвести нельзя. Он видит все на несколько ходов вперед, и его главное оружие — пас. Этот пас всегда точен по исполнению и обязательно ведет к обострению. Стернер никогда не спешит и всегда на месте. У него, правда, недостаточно высокая скорость бега на коньках. Но его тактический кругозор так обширен, а скорость мысли настолько велика, что этот недостаток и незаметен вовсе. Во время матча он создает своим партнерам столько моментов, что счет может расти с баскетбольной быстротой. Но партнеры Стернера, хоть и очень быстрые ребята, часто не поспевают за его мыслью.

Вполне возможно, Стернер потому так мне нравится, что мы с ним игроки одного амплуа. Оба считаемся разыгрывающими. И в сборную, по-моему, пришли в одно и то же время. Помню, в 1961 году в Лозанне перед нашим матчем со шведами Чернышев сказал нам:

— Посмотрите за их двадцатым номером. Интересный парень.

Наверное, если бы не это замечание, я бы и не заметил тогда Стернера. Во время моего первого чемпионата все они были для меня на одно лицо, кроме самых знаменитых, вроде Тумбы или Влаха. Но после слов старшего тренера я запомнил этого бледнолицего гиганта, хотя, честно говоря, особого впечатления он на меня не произвел. Потом мы встретились в Стокгольме в 1963 году. Его талант развернулся вовсю. Правда, играл он совсем не так, как сейчас. Он не создавал возможностей другим. Другие трудились на него. А он блестяще завершал атаки. Шутка ли: на его счету три гола в матче с Канадой.

И здесь у нас с ним какое-то сходство: я ведь тоже когда-то забивал много голов — в Швейцарии, на первом моем чемпионате мира, был даже самым результативным нападающим.

Со Стернером мы знакомы давно и питаем друг к другу симпатию. Никогда не забуду, как после окончания первенства мира в Вене они вместе с Хомлквистом, вратарем сборной Швеции, внесли меня, капитана сборной СССР, на руках в городскую ратушу: так приветствовали шведы чемпионов мира.

У Стернера очень богатая хоккейная биография. Целый сезон он выступал в канадских профессиональных командах. Как у любого большого спортсмена, были у него сезоны более или менее удачные. Он ничем не проявил себя в Любляне и Вене, его, как бывшего профессионала, не допустили к участию в Гренобльской олимпиаде. И вот новая встреча в Стокгольме. Стернер — в расцвете таланта, в зените славы, любимец публики. Все это он заслужил своим мастерством. Ему бы радоваться. Но я не уверен, что у Ульфа так уж весело на душе. Мы с ним сегодня перекинулись парой слов. Игрой-то он своей доволен, жизнью — не очень.

— Я раньше арендовал бензоколонку. Но хоккей отнимает столько времени, что пришлось от нее отказаться. Сбережений нет. Что делать буду, когда играть кончу, не знаю. Я ведь из-за этого хоккея и без образования остался — все некогда было.

— Поступай сейчас, пока не поздно, — пробовал я дать совет.

— Нет, поздно, голова уже не та, не воспринимает науку…

Этот разговор со Стернером состоялся у раздевалки после матча сборной СССР с финнами. Наши победили — 6:1. К сожалению, спартаковская тройка ничего не показала. На ее счету ни одного гола. Обратил на это внимание и Озеров. Что значит старый спартаковец! Уже вечером в отеле, когда я по привычке заглянул к нему в номер поделиться дневными впечатлениями, он сказал:

— Плохо ребята играют… — А потом добавил, словно и себя и меня утешая: — Ну ничего, они еще себя покажут. Тройка ведь в один день не рождается.

* * *

Мы с Озеровым старые друзья. Он всегда следил за нашей тройкой особенно внимательно, брал у нас первое в нашей жизни интервью для радио, поддерживал нас в трудные минуты. И в сборной он нас со Славкой и Женькой всегда как-то выделял. Я думаю, это не потому, что мы чем-то отличаемся от других. Нас объединяет одно: мы — спартаковцы.

Я уж и не знаю, чем это объяснить, но всех спартаковцев связывает между собой нечто большее, чем обычные человеческие отношения. «Спартак» — это для всех нас как пароль какой-то, что ли. Так, наверно, объединяла людей в прежние времена принадлежность к какой-нибудь масонской ложе… Николай Тимофеевич Дементьев однажды так сказал по этому поводу:

— Мы так все привязаны к «Спартаку», и болельщики у него такие отчаянные потому, что он, «Спартак», голый. У всех базы, стадионы, катки искусственные. А у нас ни кола ни двора, один энтузиазм.

Это, наверное, правильно. Но это еще не все. Вот я, скажем, сижу на трибуне, смотрю футбол. В перерыве — соревнования по бегу. Объявляют по радио: «По первой дорожке бежит такой-то («Динамо»), по второй — такой-то (ЦСКА), по третьей — такой-то («Спартак»)». И сразу аплодисменты. А я сижу на трибуне, и гордость меня распирает, так и хочется встать во весь рост и крикнуть: «И я тоже из «Спартака»…»

За нас и болеют, так сказать, лишь по велению сердца. Ну, военному вроде по штату положено болеть за ЦСКА, милиционеру — за «Динамо», железнодорожнику — за «Локомотив». А за нас? За нас никому не положено, а болельщиков больше, чем у всех. Как это получается? Бог его знает… Обратите внимание: из «Спартака» хорошие игроки редко уходят. Иной раз даже но году сидят на скамейках запасных, а в другие команды не идут. Но кое-кто уходит. Вот Анатолий Фирсов, например. С тех пор прошло уже много лет, но и сейчас будто что-то стоит между нами. И не только у меня сохранилась обида, а и у Старшинова, и у Фоменкова, и у Кузьмина, и у Макарова. В общем, у всех старых спартаковцев. Я-то сейчас в обиде на него даже не за то, что он ушел, — сколько можно поминать старое! Но вот что мне горько: нигде и никогда не говорит Фирсов, чей он воспитанник, где научился играть и стал сильным хоккеистом. Он ведь в ЦСКА уже мастером пришел… А может, не забыл он своего первого клуба? Может, просто стесняется вспоминать о том, что ушел от нас? Может, даже жалеет? Вполне допускаю.

А между прочим, я тоже однажды чуть не сбежал из «Спартака». Сейчас и не верится, что такое могло случиться. Было это в 1957 году. Чемпионат страны разыгрывался в тот раз в два этапа. Мы заняли третье место в подгруппе и в финальную восьмерку не попали. И тогда нам троим — Никифорову, Шуленину и мне — предложили перейти в «Крылья Советов». Оба они были игроки опытные и известные, а я — мальчишка. Они меня уговаривали, да мне и самому льстило такое предложение. Я и согласился. Потом на каком-то матче ко мне подошел тренер «Крылышек» Владимир Кузьмич Егоров.

— Ты, — говорит, — и верно идти к нам надумал?

Смотри, может, придется годик и в запасе посидеть. Ты что, студент? Это хорошо. Но имей в виду, у нас трудно играть, требования высокие…

«Вот дурак, — подумал я тогда о себе, — и зачем я заявление подал? Надо взять обратно, да вроде и неудобно». А потом с радостью узнал, что мое заявление никто и не собирался рассматривать: видно, не очень-то я «Крылышкам» нужен был.

Но кто в молодости не совершает глупостей? Для меня, к счастью, собственное легкомыслие не имело последствий. Да и не могло иметь. Я еще, когда мое заявление в «Крыльях Советов» лежало, про себя решил: «Вызовут на федерацию, скажу им: пусть делают что хотят, только я никуда из «Спартака» не уйду».

С годами это чувство преданности своему клубу, уважения к его традициям, гордости, что я из «Спартака», росло. Ни мне, ни Славке с Женькой больше никогда и не предлагали никаких переходов. Да мы бы и не ушли никуда. Мне кажется, что к нам, спартаковцам, даже в сборной у ребят отношение особое. На нас с некоторой будто завистью смотрят, с уважением: «Вот они, спартаковцы…» Или это мне только так кажется?

У нашего клуба и история особенная. Братья Знаменские, братья Старостины, Озеров… Дело не только в том, что они оставили неизгладимый след в спорте. Понимаете, они по духу спартаковцы. Они бойцы взрывного, что ли, характера, они побеждали потому, что не умели мириться с поражениями. И футбольный «Спартак» поэтому, хоть и был после войны в разрушенном состоянии, кубок умудрился завоевать. И мы совсем мальчишками в 1962 году первенство завоевали. Что мы тогда рядом с ЦСКА и «Динамо» собой представляли? А чем вызван был долгий кризис нашей футбольной команды в конце 50-х годов? Набрали игроков из разных команд, из разных городов, для которых «Спартак» был так себе, командой, как все прочие.

Но бывает, что придет к нам в клуб человек со стороны, взрослый, сложившийся игрок, а через пару лет все и забыли, что он когда-то играл еще где-нибудь. Это тогда, когда он по характеру, по человеческим своим качеством подходит к спартаковским меркам. Вот, например, Галимзян Хусаинов или Валерий Фоменков. Кто может сказать, что они не спартаковцы?

Потому, наверно, не было в Стокгольме дня, чтобы мы не встретились с Озеровым и не поговорили об игре спартаковской тройки и ее перспективах.

…Спартаковская тройка так и не показала себя в Стокгольме. Впрочем, слова Озерова о том, что спартаковцы еще себя покажут, могли бы оказаться и пророческими. Во время первого матча с Чехословакией наша тройка полтора периода играла лучше других, а моментами просто хорошо. Казалось, вот-вот Якушев, Старшинов и Зимин наконец «поймают» свою игру, нащупают связи. И тут Сашу Якушева посадили на скамейку запасных, посадили всерьез и надолго, практически до конца турнира.

Но в одном Озеров был, безусловно, прав: в один день хоккейная тройка не рождается.

Откровенно говоря, и я верил, что спартаковцы сыграют в Стокгольме хорошо. Сомневался я только в Зимине. Он возвратился из Канады лишь за три дня до открытия чемпионата. Там, за океаном, вторая сборная провела за две недели около десятка очень трудных матчей, перед этим турне ребята тоже не имели дня отдыха, к тому же в Канаде на долю Зимина и его партнеров Владимира Шадрина и Александра Мартынюка выпала особенно тяжелая нагрузка. По газетам мы знали, что в каждом матче они забивают две трети голов. А раз так, то, конечно, проводили на площадке не менее половины всего игрового времени, в полтора раза больше, чем остальные. Зато Якушев накануне отъезда в Стокгольм был в блестящей форме, Старшинов же вообще наделен редчайшим качеством: как бы ни играл он дома, к решающему турниру он всегда готов лучше всех. Так почему бы им и не сыграть здорово, если только один из трех вызывает сомнения, да и этот третий — мастер такого класса, что испортить игру двум остальным не может никак?

Все сложилось иначе. И прежде всего потому, что не пошла игра у Саши Якушева. Да и не могла, как я понял уже в Стокгольме, пойти. В «Спартаке» Якушев стал в том сезоне самым результативным игроком. Были матчи, в которых он забрасывал по три-четыре шайбы, без гола же с поля он не уходил почти никогда. В Стокгольме же на его счету один-единственный гол, да и тот в игре с американцами. Что же случилось вдруг с Якушевым?

В том-то и дело, что с Якушевым не случилось ничего. Якушев остался Якушевым. Но в «Спартаке» к нему относились как к игроку, который силен своим умением забивать голы в определенных ситуациях, и создавали ему эти ситуации. Якушев трудился в обороне, как говорится, постольку поскольку. Эту работу выполняли за него другие. Зато у него всегда были развязаны руки для контратаки. И когда наши наконец завладевали шайбой, они знали: Якушев уже набирает скорость и готов принять пас где-то в середине поля. Туда и отсылалась ему шайба. Вот она, та самая ситуация, где Якушев особенно опасен — на ходу, с шайбой, на широком оперативном просторе. Тут преградить ему путь очень трудно.

В сборной ничего этого не было. В сборной он должен был выполнять те же функции, что и все, и потому не мог приносить пользу. Когда он, почуяв момент, готовился броситься в прорыв, с тренерского КП следовал грозный окрик: «Возьми своего!» — и он возвращался назад. Его партнеры не получали задания играть на Якушева, да они и не привыкли подыгрывать кому-то, в «Спартаке» другие играют на них. А когда начали было привыкать, Старшинову и Зимину не надо долго объяснять, что к чему, — Якушев оказался уже в запасе. Его место занял Евгении Мишаков, игрок хороший, но чуждый им обоим по стилю, по пониманию хоккея. Когда мы разговаривали со Старшиновым в Стокгольме, он не раз ворчал:

— Не могу понять, куда он все время бежит и зачем…

Меня вообще поражало в наших тренерах то, что при всей своей прозорливости, при всем своем понимании хоккея они с совершенно непостижимой легкостью и беззаботностью проходят мимо достоинств некоторых хоккеистов. Может, это оттого, что у нас нет дефицита на хороших игроков?

Есть в команде воскресенского «Химика» очень интересный и тонкий игрок — Валерий Никитин. Он как бы полузащитник, полунападающий, и в этом его своеобразие. В «Химике» он играет больше десяти лет и всегда на площадке в особом положении, такое уж у Никитина амплуа. У него изящный дриблинг, он любит и умеет подержать шайбу у себя, подождать, пока партнеры освободятся от опеки, выманить на себя одного-двух противников и в самый неожиданный момент послать своих партнеров вперед. Отними у Никитина это качество, лиши его этой изюминки, и он превратится в заурядного, незаметного игрока.

Однажды Никитина пригласили в сборную и даже взяли на первенство мира в Вену. Взять взяли, а играть так, как он привык в «Химике», не разрешили. Перестраивать для него игру партнеров тоже не стали. Поставили его в защиту и сказали.

— Играй, как играют Рагулин, Давыдов, Кузькин. Отобрал шайбу — сразу отдай.

Словом, сбросили Никитина с его конька, лишили его изюминки. А как Рагулин — он не умеет. Он умеет как Никитин. И играл он в Вене посредственно. Не плохо, но и не хорошо. И доиграл бы на таком уровне весь чемпионат, если бы не случай. Во время нашего матча с канадцами, от которого зависел исход первенства, не заладилась игра у Ярославцева. А запасной, Якушев, не мог выйти на поле, так как его фамилию не внесли в протокол матча. Вот и решили тренеры попробовать Никитина на месте Ярославцева. Не получив предварительно категорических установок, Никитин заиграл на новом месте по-своему, мы со Старшиновым — он попал в нашу тройку — его поддержали, и сразу Никитин стал Никитиным, ярким, своеобразным и полезным команде игроком. Не случайно он провел в числе нападающих и большую часть следующего матча — с Чехословакией.

Кстати, нам со Славкой к тому времени было уже не привыкать к новым партнерам по тройке в сборной. Их нам меняли каждый сезон… Правда, «привыкать» — не то слово. К этому привыкнуть невозможно. Я отлично понимаю Старшинова, который прямо-таки мучился в Стокгольме. В «Спартаке» Зимин всегда был на поле по правую руку от чего, а тут — по левую. На месте Зимина играл то один, то другой. Слева он привык получать передачи от меня, а тут — Мишаков, который сам любит, чтобы ему пасовали… Так и шло все вверх тормашками. А Славка день ото дня худел, мрачнел и все больше ворчал на себя и на других. Ему было очень трудно — он остался без понимающих его и понятных ему партнеров.

До чего же это сложная, хотя и совсем маленькая, команда — хоккейная тройка! Вроде бы чего проще: три хоккеиста, один забивает голы, другой создает ему условия, третий помогает и тому и другому. Хорошо бы, чтобы каждый из трех умел здорово делать свое дело, а еще лучше, если все трое — мастера на все руки. Вот вам и вся теория.

Однако в жизни все гораздо сложнее. Иногда самые причудливые и неожиданные сочетания вдруг создают великолепный букет, но не менее часто соединение трех классных мастеров, к тому же прекрасно ладящих в жизни, рождает более чем посредственное хоккейное звено.

Еще совсем недавно была у нас в «Спартаке» тройка, которой прочили большое будущее, тройка — Ярославцев, Шадрин, Якушев. Все талантливые, все еще молодые, но уже знаменитые. Они долго ходили в подающих надежды, так долго, что уже некоторые стали поговаривать: сколько можно обещать, не пора ли уже и платить по векселям? Но у нас в «Спартаке» решили запастись терпением и ждать. А прогресса все не было. Это чувствовали и сами ребята. Пытались объяснить себе и другим, в чем дело. Оба крайних считали, что во всем виноват Шадрин: он и медлителен, и шайбзабрасывает мало. В общем-то, их можно было понять: и Ярославцев и Якушев поопытней, постарше, провели сезон в сборной, вот им и казалось, что неопытный Шадрин уступает обоим в классе. А однажды, когда Ярославцев, если память мне не изменяет, заболел, на его место временно определили Александра Мартынюка. Прошло совсем немного времени, и всем стало ясно: тройка из перспективной превратилась в тройку высокого класса, способную играть против любых противников и побеждать их. Да она вскоре это и доказала. А ее душой стал «медлительный» и «нерезультативный» Володя Шадрин.

Вот и пойди после этого разберись, что здесь к чему. Место могучего, заметного, прошедшего огонь, воду и медные трубы сборной команды Ярославцева занимает хоть уже достаточно известный, но никогда с неба звезд не хватавший Мартынюк. По всем «объективным показателям» тройка должна если уж не зачахнуть, то уж во всяком случае и не расцвести. А тут все наоборот.

А разве с другими знаменитыми тройками нашего хоккея было не так? Локтев и Александров совсем не радовались, когда им дали нового центрового 19-летнего Сашу Альметова. Да и чему тут было радоваться: вместо проверенного и опытного партнера, каким был для них Александр Черепанов, им, знаменитым хоккеистам, игрокам сборной, Тарасов «подсунул» какого-то желторотого птенца, с которым надо еще немало повозиться, прежде чем из него хоть что-нибудь выйдет. Да и выйдет ли? Но Черепанов уже сходил, да и с режимом у него обстояло неважно, а молодому Альметову требовалось постоянное место в основном составе… Так появилась на свет тройка, ставшая вехой в истории нашего хоккея. Между прочим, был сезон, когда ни Локтев, ни Александров не играли. Альметов получил тогда двух хороших партнеров: Леонида Волкова и Владимира Киселева. Но звена из них не получилось…

Потом в ЦСКА была еще одна тройка — Леонид Волков, Валентин Сенюшкин и Анатолий Фирсов. Фирсов с каждым месяцем играл все лучше, Волков и Сенюшкин стали медленно, но верно от него отставать. А тем временем в ЦСКА подросли Викулов с Полупановым. Их сверстники, игроки намного слабее, играли уже в основных составах своих команд, а они, рвущиеся в бой, умелые и сильные, коротали время на скамейке запасных и лишь изредка на период-другой подменяли кого-то из своих старших одноклубников. Словом, оба так и просились на площадку, в основной состав. Тарасов делает их партнерами Фирсова. Они имели на это все права, поскольку не уступали уже тем, кого заменили, — Волкову и Сенюшкину.

О Фирсове сказано много добрых слов как о воспитателе двух молодых своих партнеров. И эти добрые слова он заслужил. Но и ученики ведь пришлись в данном случае ко двору. Так тренерская интуиция позволила создать одну из лучших троек в истории нашего хоккея.

Когда Полупанов и Викулов стали мастерами высокого класса, А. В. Тарасов попробовал повторить свой эксперимент и подставить к Фирсову еще двух совсем юных игроков — Блинова и Смолина. Попробовал, а потом вернул всех на свои прежние места — повторения не получилось.

В роли «хоккейной няньки» пробовали и Александрова, хитрейшего и техничнейшего хоккеиста. Он опекал Бориса Михайлова и Александра Петрова. Тарасов поначалу сулил этому звену блестящее будущее. А дела у тройки шли довольно средне, и Петрова приходилось вечно заменять кем-нибудь другим. Но вот — это случилось после возвращения ЦСКА из Японии — Александров покинул лед окончательно. На его место Тарасов поставил молодого Валерия Харламова. Ни для кого нянькой, само собой разумеется, он служить не мог. К нему самому, по его опыту и стажу, впору было приставлять няньку. Но все обошлось без нянек: его новые партнеры и сами были совсем еще молоды. И всем на удивление эта тройка вдруг заиграла великолепно. Столь головокружительного взлета целой тройки нападающих не знает история нашего хоккея. За один сезон три молодых парня стали игроками сборной, чемпионами мира, заслуженными мастерами спорта, кавалерами правительственных наград.

Такова краткая история создания наших выдающихся хоккейных троек, современником которых я могу считать себя. Какого-то особого принципа, по которому подбирались в них игроки, нет: ни возрастного, ни общности интересов, ни спортивного — в зависимости от чисто игровых достоинств и недостатков.

В основе лежит тренерская интуиция, тренерский талант видеть не только сегодняшний, но и завтрашний день тройки, анализировать свои успехи и недостатки, умение вовремя разглядеть и отказаться от ошибочного решения. Короче, создание тройки — это трудные плоды тренерских поисков, раздумий, опыта и интуиции.

Создание хоккейной тройки — такое же творческое дело, как создание архитектурного ансамбля или музыкального произведения. Даже прочитав тысячу исследований на тему «Творческая лаборатория Шостаковича», ни один композитор не создаст ничего подобного его Седьмой симфонии. Так же и тут. Творческая лаборатория Тарасова открыта всем. Однако нет в других командах ни тройки Боброва, ни тройки Альметова, ни тройки Фирсова, ни тройки Петрова.

Только эксперимент (как было с тройкой Альметова), только интуиция (так родилась тройка Фирсова), только беспощадность к собственным ошибкам (как было с тройкой Петрова), только долгие и неустанные поиски ведут к победам. Но все это качества людей сильных, талантливых и бесконечно преданных своему делу.

Но оставим теорию теоретикам. А я, поскольку уж начал разговор на тему о самой маленькой из команд, не могу, не имею права не рассказать о нашей многострадальной тройке, которая тоже немало потрудилась во славу советского хоккея.

Я был первым из трех, кого приняли в команду мастеров. Это случилось весной 1956 года. Мой брат Женька играл еще в молодежной команде, а со Славой Старшиновым мы тогда вообще не были знакомы. В ту пору вопрос о партнерах меня, как вы понимаете, волновал меньше всего. Я радовался, если удавалось сыграть хотя бы полматча на чьем угодно месте. Обычно нас выпускали по очереди с моим сверстником Владимиром Мальцевым.

Кстати, тогда я и забросил первую свою шайбу в чемпионатах страны. Правда, ее нет в кондуитах даже самых заядлых и дотошных статистиков. Дело в том, что тренер забыл занести мою фамилию в протокол, а на поле выпустил. Никто не обратил на это внимания — судьи меня тогда и в лицо не знали. И вдруг я забиваю гол. Надо объявлять об этом по радио. Но если выяснится, что я — это я, нам по правилам должно быть засчитано поражение. Первым сообразил, что к чему, наш тренер Анатолий Сеглин. Он мигом очутился у судейского столика, что-то сказал судьям, и спустя минуту радио сокольнического катка объявило:

— Шайбу в ворота московского «Буревестника» забросил Александр Корнеев…

В начале следующего сезона я попал уже в более или менее стабильную тройку, вместе с тем же Мальцевым и своим братом. Относились к нам болельщики и знатоки неплохо, считая нас игроками быстрыми, довольно техничными и прилично ориентирующимися на поле. Нас даже зачислили кандидатами в молодежную сборную страны. Так мы играли целый сезон, играли без особого блеска, но и неплохо. Тренеры были нами довольны. И мы тоже были довольны собой и своей судьбой.

Так мы жили не тужили до следующего сезона, до прихода нового старшего тренера Александра Ивановича Игумнова, который взял да и разрушил нашу тройку. Вместо Мальцева он привел к нам какого-то неуклюжего парня и сказал, что он будет у нас центровым. Звали парня Славой, а по фамилии — Старшинов. Был он на два года моложе нас. Мы с Женькой отнеслись к нему недоверчиво. На площадке он нам и вовсе не понравился. На коньках бегает медленно и плохо. Соображает еще медленнее. С пасом все время запаздывает, на передачи не поспевает… В общем, после игры мы с Женькой, проведшие уже целый сезон в команде мастеров и набравшиеся гонору, пришли к тренеру и заявили, что не хотим играть с этим новичком. Но Игумнов настоял на своем: он знал Старшинова давно, занимался с ним в детской команде. Так Славка остался в нашей тройке.

Наше недовольство испарилось очень скоро. Новичок прогрессировал прямо на глазах, от матча к матчу, с какой-то непостижимой быстротой. Теперь-то, когда я хорошо знаю Вячеслава Старшинова, мне нетрудно объяснить, в чем тут было дело. Человек он невероятно упорный, настойчивый и целеустремленный. Уж если он поставил перед собой какую-нибудь задачу, никакие преграды на пути его не остановят. Он даже не будет их обходить, он их просто-напросто сметет. Да ведь он и на площадке такой же…

Но все это я понимаю теперь. А тогда наблюдал за ним с интересом и некоторым недоверием. Но время шло, и нам с Женькой он все больше и больше нравился как партнер. Ну и что ж, что он все еще не очень-то поворотлив? Зато если выложишь ему как следует шайбу под его корявый бросок, можешь не сомневаться — доставать ее придется из сетки.

Ко всему прочему, он вместе с Женькой готовился к поступлению в МАТИ, где уже учился я, у нас было множество общих приятелей, общих интересов, мы одинаково готовы были с утра до ночи играть в хоккей и с ночи до утра тренироваться. И вот наконец, поиграв со Старшиновым некоторое время, мы с братом поняли, что именно такого пробивного, таранного, тяжеловатого игрока как раз и не хватало нашей быстрой, но слишком уж какой-то легковесной тройке.

Большинство событий сезона стерлось из моей памяти. Сохранила она только два — проигрыш ЦСКА со счетом 1: 13 в самом начале первенства (Женька забросил единственную спартаковскую шайбу), когда мы еще очень отрицательно относились к своему новому партнеру, и поездку «Спартака» в Ленинград на четыре матча с местными командами. Это было уже зимой.

Мы тогда победили «Кировец» и сделали две ничьи с сильной командой Ленинградского Дома офицеров. Причем в первом матче мы за две минуты до конца проигрывали 3:5, но мне удалось сквитать обе шайбы. Думаю, эта поездка так врезалась мне в память еще и потому, что именно в Ленинграде мы до конца ощутили: наша тройка — это не просто так, это всерьез и надолго.

Так оно и случилось. И на площадке, и за ее пределами мы стали почти неразлучны на долгие годы. Хотя играли мы, особенно первое время, с большими срывами. Иногда нам удавалось все, но часто мы чувствовали себя просто беспомощными. С одной стороны, не окрепло еще наше мастерство, а с другой, по нынешним меркам наш спортивный режим выглядел бы просто диким. Очень часто мы являлись на хоккейную тренировку прямо с футбольного матча за команду своего института, где были ведущими игроками и где не могли по этой причине пропустить ни одной встречи. Нас то хвалили, то ругали тренеры «Спартака», то зачисляли, то разжаловали из кандидатов в свою команду тренеры сборной.

В 1959 году мы все же впервые надели красные свитеры с буквами «СССР» на груди, правда, вышли мы на поле в составе молодежной сборной. Именно тогда, перед матчем с американцами, понял я, что значит стоять в центре огромного Дворца спорта, когда прожекторы погашены и только один, прорезывая зал наискось, выхватывает из сплошной темноты наш государственный флаг, а оркестр исполняет наш государственный гимн. У меня сразу пересохло во рту и еще некоторые время после того, как оркестр умолк и зажегся свет, я никак не мог унять нервную дрожь.

Еще через год нас включили в состав сборной страны на матч с канадской командой «Чатам марунз». Канадцы в те годы в наших глазах были не иначе как полубоги, и всякий, даже более бывалый человек, чем мы, выходил играть против них не без некоторого душевного трепета. Наше же положение осложнялось тем, что для Женьки это был первый в жизни матч с родоначальниками хоккея. Мы со Славкой уже побывали в Канаде как игроки второй сборной, он же в той поездке не участвовал.

Быть может, мы и сумели бы провести тот матч как следует, если бы нашей тройке придали опытных защитников. Но вместе с нами выходили на площадку совсем юные и еще менее, чем мы, обстрелянные Валерий Кузьмин и Александр Рагулин.

Так или иначе, первый период наше звено проиграло, не забив в канадские ворота ни одной шайбы и пропустив в свои две. В перерыве старший тренер команды Анатолий Тарасов сказал нам, что мы можем идти переодеваться, поскольку вместо нас будет играть тройка «Локомотива».

Кажется, никогда в жизни я не был так огорчен, как в тот раз. Словно маленький ребенок, пошел я искать, кому бы излить свое горе. Нашел Александра Никифоровича Новокрещенова, нашего спартаковского тренера, и долго, возмущаясь и размахивая руками, чуть ли не со слезами жаловался ему на несправедливое решение. Новокрещенов, хоть уже и немолодой и достаточно опытный человек, до того любил все спартаковское и так переживал за своих питомцев, что возмущался и всплескивал руками еще почище моего.

— Ладно, плюнь, — сказал он мне напоследок. — Чего в жизни не бывает.

Конечно, ту историю я принял тогда слишком близко к сердцу. Теперь я бы так, пожалуй, не стал бы переживать. Но тогда я считал, что поступил Тарасов с нами несправедливо. Если доверил нам играть против канадцев, потерпи до конца матча. Разве можно проверить человека за один хоккейный период? Мы бы все сделали, чтобы в оставшееся время себя реабилитировать, отдали бы этому все силы. А разве тренеру это дало бы меньше, чем нам самим? Он ведь хочет знать наши истинные возможности.

…Вечером, когда мы втроем, злые и молчаливые, сидели у себя в комнате, к нам зашел Анатолий Владимирович.

— Обидели вы меня сегодня, — так начал он свое обращение к нам.

— По-моему, это вы нас обидели, — перебил тренера я, тогда еще горячий и не умеющий сдерживаться.

Мы поговорили, высказали друг другу свои соображения. На следующий матч с «Чатам марунз» нашу тройку поставили снова. Мы провели его очень здорово и забили канадцам четыре шайбы. Самолюбие наше было удовлетворено.

В ту пору уже стал довольно ясно вырисовываться почерк нашей тройки, связанный с долгим розыгрышем шайбы в зоне противника, с бесконечными быстрыми перемещениями всех троих и у ворот и в углах поля. Позже кто-то придумал неплохое название — «спартаковская карусель». Как он родился, этот стиль? Честное слово, не знаю. Мы никогда в жизни не разучивали и не продумывали заранее свои комбинации. Мы всегда играли так, как получалось, так, как нам было удобнее и интереснее. Видимо, наши вкусы совпадали, а ежедневное общение и на поле, и за его пределами выработало в нас абсолютно одинаковое понимание игры. Наверное, все трое инстинктивно улавливали какие-то наиболее интересные решения, фиксировали их в памяти, повторяли при удобном случае в игре еще и еще раз.

Я уже писал, что хоккей всегда был для меня удовольствием. От игры же со своими партнерами по тройке я получал — говорю это без всякого преувеличения — настоящее наслаждение. Могучий, таранящий любую защиту, готовый все смести на пути к воротам противника Слава Старшинов, и умница, словно рожденный для хоккея и чувствующий его всеми фибрами души, Женька — о лучших товарищах по хоккейному оружию нападающий не может и мечтать.

О нас стали говорить: они понимают друг друга с полуслова. Эти слова очень неточно передают наши отношения на поле. Какое там «с полуслову»! Нам не требовалось ни полуслова, ни полувзгляда. По тому, как и куда двигался, скажем, тот же Женька на площадке, как он держал клюшку, я уже мог с точностью до нескольких сантиметров определить, кому и в какое место он собирается отдать шайбу. Я готовился ее принять, а Славка, даже не взглянув в мою сторону, точно знал — или чувствовал каким-то шестым чувством? — какое решение я приму. А может, наоборот, это я угадывал или чуял его следующий ход?..

Как вообще достигается взаимопонимание игроков на поле? Вопрос этот всегда задавали любители хоккея и нам, и игрокам альметовской тройки ЦСКА. Многим кажется, что мы что-то скрываем, что нарочно уходим от ответа.

— Не может быть, — говорят нам, — чтобы вы просто так, не сговариваясь, не разучивая предварительно свои совместные ходы во всех деталях, действовали на площадке настолько синхронно.

И еще один вопрос задают нам постоянно: какова роль тренера в данном случае?

Хоккейный матч не музыкальное произведение, где и основную мелодию, и все вариации можно изложить с помощью нотных знаков и выучить заранее. В хоккее все приходится решать по ходу бесконечно меняющихся игровых ситуаций, или, продолжая сравнение с музыкой, почти постоянно «играть с листа». Так называемые «стандартные положения» — редкое исключение. Их-то только и можно отрепетировать заранее. Скажем, нападающий выходит один на один с вратарем или два игрока одной команды ведут борьбу с защитником другой. Можно создать примерно такое же положение и на тренировке и повторять его до тех пор, пока мы не научимся действовать как автоматы. Но партитуру всей игры заранее не напишешь.

Это вовсе не значит, что я отрицаю роль тренера. Напротив, она огромна. Тренер дает нам стратегический план на матч, и мы обязаны ему следовать. Он учит нас, как бороться с тем или иным противником, и раскрывает глаза на его достоинства и слабости. И он дает нам не только схему. Он, к примеру, говорит:

— Старшинов особенно силен у ворот противника. Пусть же смелее идет туда, не заботясь о тыле. Его в эти моменты обязан подстраховывать кто-нибудь другой. А защитники противника медленнее вас бегают на коньках. Значит, постарайтесь подержать шайбу, выманить их подальше от ворот, и тогда ваше преимущество вскорости скажется…

Но разжевать нам каждый эпизод тренер бессилен. И плох он будет, если захочет это сделать. Он — генеральный конструктор, дающий общую идею. А уж разрабатывать ее в деталях обязаны мы, в меру своих сил и возможностей, мы, игроки, думающие, волевые, умеющие постоять за себя и за свои замыслы.

Собственно, то же самое можно ответить и на вопрос: как достигается взаимопонимание? У тренера своя забота, у нас — своя, хотя и стремимся мы к одной цели. От опыта, ума, таланта и интуиции тренера зависит создать тройку, где бы все дополняли друг друга и помогали друг другу выявлять сильные стороны каждого. Тренер должен выработать в нас единое понимание игры. Опять же, как видите, за ним общее руководство. А уж дальше наше дело. Дальше думать обязаны мы. Изучать манеру партнера, его излюбленные позиции, постигать ход его мыслей при решении тех или иных игровых задач. А разучивание или заблаговременное обговаривание деталей — это, по-моему, пустое занятие. Этим может заниматься тот, кто не доверяет своему товарищу.

У нас не бывало каких-то предварительных обсуждений плана очередной игры, мы редко разговаривали на площадке, мы не произносили до и во время матча предназначенных друг другу ободряющих слов. Разве что накануне какого-нибудь особо ответственного матча как бы между делом говорили друг другу:

— Давайте завтра постараемся…

Это обычно бывало тогда, когда от завтрашнего матча зависело, возьмут ли нашу тройку в сборную. Первый такой разговор состоялся незадолго до швейцарского чемпионата мира 1961 года. А. И. Чернышев сообщил мне по секрету, что моя судьба решена: я еду.

— А вот насчет остальных пока ясного мнения нет, — добавил старший тренер.

Разумеется, я не стал огорчать ребят. Я просто предупредил их, что следующий, контрольный матч мы обязаны сыграть лучше всех, от этого будет зависеть многое.

На то первенство мы попали и, по мнению тренеров, наша тройка была на катках Лозанны и Женевы лучшей в сборной. Но это обстоятельство не очень-то облегчило нашу задачу в новом сезоне. В те времена мы пользовались репутацией людей, игра которых зависит от настроения. Да так оно, собственно, и было. И свое право играть в Стокгольме в 1963 году, с которого началось триумфальное шествие сборной, мы завоевали в тяжелой конкуренции с другими тройками, завоевывали как бы заново, будто «швейцарского сезона» не было.

Зато после Стокгольма нашей тройке — так нам тогда казалось — было обеспечено место в сборной на долгие годы. Мы играли много и почти всегда удачно и дома, и на катках Канады, Швеции, Чехословакии. И вообще весь ансамбль сборной сложился настолько удачно и выглядел таким безупречным и монолитным, что если и требовал какого-нибудь ремонта, то самого минимального, вызываемого болезнью кого-то из игроков.

Большинство из нас пришло в сборную с разрывом в год-два, все мы уважали друг в друге настоящих мастеров и людей, знающих цену победам, все мы полностью друг на друга полагались.

И вдруг уже после того, как сборная выиграла Инсбрукскую олимпиаду, нашу тройку постиг жесточайший удар. Незадолго до первенства мира 1965 года в «Спартак» пришла из федерации хоккея телефонограмма: «Откомандировать в сборную В. Зингера, В. Старшинова и Б. Майорова». На этом список заканчивался. Вообще-то о том, что Женькина кандидатура под вопросом, мы слышали и несколько раньше, но считали эти слухи обычной «уткой», которых носится в воздухе перед каждым соревнованием множество… На сей раз, однако, слухи подтвердились.

У отчисления Евгения из сборной есть предыстория.

Как обычно, наша команда участвовала в традиционном новогоднем турнире — так называемом мемориале Брауна, который проводится всегда на катке фешенебельного американского курорта Колорадо-Спрингс. Турнир выдался очень тяжелый. Сборные СССР, Чехословакии и Канады играли между собою в два круга. Сначала мы обыграли и тех и других, а потом потерпели поражение от Чехословакии. Чтобы завоевать первый приз, мы обязательно должны были победить канадцев. А накануне получили довольно серьезные травмы Александров и мы с братом. Положение Женьки осложнилось тем, что он уже страдал одной тяжелой и хронической травмой — привычным вывихом плечевого сустава. При всяком резком столкновении с противником, если плечо не удавалось уберечь, Женька надолго выходил из строя, причем любое движение сопровождалось мучительной болью. А тут, как назло, он повредил другое плечо. Это означало, что на поле он должен был выйти практически безоружным: ведь в нынешнем хоккее беспрерывное силовое единоборство неизбежно, а тем более когда играешь с канадцами.

Характер у моего брата очень скверный. Он вскипает моментально. И тогда его язык намного опережает мысли. Чаще всего он сам потом жалеет о сказанном. Но слово не воробей… Так было и на собрании команды перед тем матчем с канадцами. Александров объяснил ясно, толково и спокойно, почему он не может выйти на поле, и был освобожден. А когда настала очередь Женьки и от него потребовали, чтобы он принял участие в игре, он тут же распалился и, вместо того чтобы рассказать все как есть, брякнул:

— Ну вот, буду я еще перед публикой позориться!..

Тогда же, на собрании, тренеры обвинили его в эгоизме, пренебрежении интересами коллектива и прочих семи смертных грехах. А он не нашел ничего лучшего, как в ответ нагрубить, да еще и хлопнуть дверью.

Уверен, что тот новогодний случай решил его судьбу как игрока сборной.

Конечно, хоккей не легкая атлетика, и точных измерителей в нем нет. Могут теперь сказать и так: «А при чем тут Канада? Стал хуже играть, вот его и отчислили». Что тут возразишь? Тут ведь не прибегнешь в споре к рулетке или секундомеру. И все же я настаиваю на своем: судьбу моего брата решили соображения не деловые. Во-первых, Женька не первый, кому пришлось на время или насовсем прощаться со сборной, но никого и никогда ни до, ни после него не выпроваживали так бесцеремонно. Игрока, даже самого безнадежного, обязательно приглашали к себе тренеры и вели с ним напутственную беседу. Мы, мол, прощаемся с тобой не насовсем, ты старайся, тренируйся, работай, и путь обратно тебе не заказан. Между прочим, Владимир Брежнев и на самом деле не раз уходил и не раз возвращался в сборную. Женьке не сказали ни слова. Просто прислали бумагу в «Спартак». И все.

Когда эта злосчастная телефонограмма пришла в «Спартак», мы со Славкой отправились на прием к Ю. Д. Машину, тогдашнему председателю Центрального совета спортивного союза. Мы рассказали ему обо всех своих сомнениях, просили его потолковать с тренерами сборной о нашей тройке, уговорить их вернуть Женьку в сборную. Машин обещал. Не знаю, беседовал ли он с Чернышевым и Тарасовым, думаю, что да.

Но в таких случаях последнее слово обычно всегда за тренерами. Женька остался дома, а в Тампере поехал Ионов.

Я ни в чем не могу упрекнуть Толю Ионова. Он делал в Тампере все, что мог. Но мог он в нашей тройке очень немного: мы играли в разный хоккей. Переучиться за столь короткий срок он был не в состоянии. Да и ни к чему это было — ведь после чемпионата ему предстояло вернуться к своим постоянным партнерам, которые к нему привыкли и рядом с которыми он как раз на месте. И он очень страдал. Страдал, пожалуй, даже больше, чем мы. Ни я, ни Славка, хоть мы и не славимся особой сдержанностью, не сказали ему в Тампере ни одного худого слова, ни разу не повысили голоса в разговоре с ним. Но однажды его явная растерянность в каком-то игровом эпизоде вызвала такую гневную тираду Эдуарда Иванова, что Толя, опустившись на скамейку запасных, расплакался. К нему подошел Тарасов, утешал, просил, требовал, чтобы он успокоился, но Ионов, для которого всегда любое слово его тренера было непреложным, на этот раз ничего не мог с собой поделать.

Закончилось первенство мира, и мы вновь стали играть своей тройкой. Мы решили не унывать и доказать, что случай с Женькой — эпизод, что мы сильны именно втроем. Но видимо, тренеры мысленно навсегда вычеркнули Евгения из списков сборной. К его кандидатуре больше не возвращались. Если других — и постарше — вновь и вновь испытывали, проверяли, включали во вторую сборную, отправляли в зарубежные поездки, то по отношению к Женьке тренеры всем своим поведением словно давали понять: на тебе поставлен крест.

Его место в Любляне занял Виктор Якушев. С ним нам, конечно, было тяжелее, чем с Женькой, но все же легче, чем с Ионовым. Якушев — игрок необычайного таланта. Он так понимает, видит и чувствует хоккей, как это дано немногим. По существу, в Любляне мы с ним играли «с листа» после двух-трех совместных тренировок. Когда выяснилось, что нам предстоит играть вместе, мы вкратце рассказали Виктору, как любим и привыкли действовать в тех или иных ситуациях, и все сразу же пошло сносно. Последний же матч чемпионата, матч со сборной Чехословакии, в котором наша тройка открыла счет и за первые пять минут забросила три шайбы, мы и вообще провели здорово.

К началу следующего сезона, сезона Вены, хоккейная карьера моего брата завершилась. Он ушел рано, ему не было и тридцати. Сказалась и старая травма, которая с годами давала знать о себе все сильнее. Но не последнюю роль сыграло и уязвленное самолюбие. Мы продолжали играть в сборной, каждый год пополняя свои коллекции золотых медалей и нежась в ласковых объятиях славы, а Женька, чувствуя себя ничем не хуже и продолжая играть вместе с нами в «Спартаке», должен был на время мировых чемпионатов и международных турниров отходить в сторону и уступать свое законное (как считали и он и мы) место кому-то другому.

Не знаю, может быть, я слишком здесь пристрастен. Другим я быть не могу — речь идет о моем брате.