3

3

В первых числах декабря для полка наступили тревожные дни, и теперь скучать долго не придется. Не успели возвратиться с картошки, как в одну из ночей прозвучал сигнал боевой тревоги. Приказ краток: «В полном боевом по машинам!»

Пока батарея погружалась в машины, мне удалось затолкать туда и несколько ящиков автоматных патронов. Это мои дела — не офицерские, а вот в кого стрелять — скажут. Оказалось, что в последнее время в селах вокруг Котовска стали хозяйничать бандеровцы. Среди них разные люди, но все за «самостийную Украину без москалей». Как это знакомо по польской офицерской лиге в Гузене и по полковой школе западников в 674-м стрелковом полку!

Боевиков, мотавшихся по лесам близ Котовска, якобы объединял Степан Бандера, о котором уже все наслышаны. Его люди убивали жителей сел, не щадили и женщин, так как мужчин почти не осталось, поджигали хаты и исчезали в ночи. Лесов в округе мало, одни небольшие рощицы, вроде и укрыться негде, но обнаружить злодеев мы никак не могли. Обычно нас бросали за 40–60 километров от Котовска в сторону Балты или Ананьева.

На этот раз полк опоздал: хаты горели, на дороге лежали распростертые тела двух женщин, а головорезов и след простыл. Прочесав село и ближние рощи, мы рассыпались цепью в заданном районе и с неделю находились в охранении. Эта заведомо пассивная тактика успеха операции принести не могла.

Со своей стороны считаю, что командование бригады, получив соответствующий приказ Одесского военного округа, выполняло его формально, без инициативы, полагая, что поимкой бандитов должны заниматься подразделения НКВД или, по крайней мере, стрелковые части. Дело артиллеристов дать губительный огонь по целям, а не участвовать в рукопашных схватках в темноте с лицами в гражданской одежде, когда в горячке легко прихватить «на мушку» и невиновных. Я, вчерашний пехотинец, видел всю несостоятельность действий полка, но капитан невозмутимо парировал: «Действуем по приказу. Большего от нас не требуется!» Никакая маскировка при этом нами не соблюдалась. Находясь в охранении и днем и ночью, мы жгли костры, чтобы согреться. Мы просто охраняли несколько сел от бандитов, а требовалось не отпугивать их, а уничтожить банду.

Для любителей романтики впечатлений было предостаточно. Ночь. Искры костров летят в черное морозное небо. Валит пушистый снег, а ребята в касках с автоматами в обнимку вповалку разлеглись вокруг костров, подняв воротники шинелей, и кто-нибудь голосом, выворачивающим душу наизнанку, заунывно выводит: «Эх, как бы дожить бы, до свадьбы-женитьбы, да обнять любимую свою…» К этой песне все относились трепетно, далеко неравнодушно, и каждый переживал по-своему, а я — тем более ввиду наладившейся переписки с Ниной.

Простояв неделю в охранении вместе с походными кухнями и не поймав ни одного бандита, полк вернулся в Котовск. И я написал Нине о том, что шесть дней провел в командировке и писать не мог.

В течение декабря 1945 года мы неоднократно выезжали по тревоге с той же целью, но всегда безрезультатно: рев моторов в морозном воздухе разносился далеко, опережая нас и оповещая всю округу о том, что опять едут бравые солдаты, но дурные донельзя. В январе выезды прекратились: то ли банды переместились в другой район, то ли наконец к этим операциям привлекли части НКВД.

Интересно подметить, как многое меняется со временем. Помню, в довоенное время, не дай бог, чтобы у кого-либо из солдат остался в кармане неиспользованный на стрельбище патрон! Даже отстрелянные гильзы сдавались по строгому счету. Зимой замерзшими пальцами выскребывали из под снега гильзы. Казалось, командование опасается своих солдат: вдруг они начнут стрелять не туда, куда следует. Это так характерно для довоенного времени. Тогда патроны под рукой имели только пограничники и внутренние войска, но и то велся строгий учет их. Армейские части, даже стоявшие вблизи границы, патронов и снарядов под руками не имели — они всегда находились за семью замками. В самом начале войны мой друг, лейтенант из полковой школы, бежал с бойцами в атаку, размахивая над головой пистолетом, в котором не было патронов, и таких случаев не счесть. Бывало, во время несения караульной службы в гарнизонном наряде старшина роты дрожащей рукой по пять раз пересчитывал жалкие пять патронов, выдавая их караульному только при заступлении на пост. Так было до войны! И как все изменилось.

Теперь патроны валялись навалом в карманах вместе с махоркой, никто их скрупулезно не пересчитывал, гильзы на стрельбище не подбирались и никуда не сдавались. В батарее управления патронами ведал я, получая их в полку столько, сколько находил нужным. Ящиком меньше, ящиком больше, лишь бы батарея всегда имела запас! Расписывался оптом за все. Наши автоматы ППШ валялись прямо на койках — стеллажей пока у нас не было — и, как правило, с полными дисками, а в каждом диске худо-бедно 71 патрон! И мой автомате полным диском валялся на койке.

Когда мы демобилизуемся, со временем все вернется на круги своя: в мирное время патроны валяться где попало не должны. Но сейчас времена опять изменились: теперь, в годы чеченского конфликта, не патроны без счета, а орудия, бронемашины, вертолеты и другая военная техника «валяется под ногами». Все это трудно понять старым солдатам…

И еще одно знамение того времени: старший лейтенант Бочкарев, ожидая увольнения, все чаще сказывался больным. Обычно вечером в казарме звонил телефон. Он — возле моей койки и моего рабочего стола.

Я снимал трубку:

— Батарея управления!

— Сержант, я приболел. Проведи день-два за меня занятия с батареей. Тема № 19. Только обязательно приготовь конспект, а то штаб полка планирует проверку качества занятий. Потренируй ребят получше: на днях будут стрельбы с выездом на пару дней — не подкачай!

Это стало повторяться все чаще и чаще. Свободных вечеров для задушевных бесед с Ниной с карандашом в руке становилось все меньше. Кроме того, я должен был регулярно проводить политинформацию, три раза в день водить батарею строем в столовую — это с полкилометра — да еще с песней, а по пути всегда попадался кто-либо из старших офицеров бригады, и каждый раз надо было рапортовать по Уставу.

— Бат-тарея, смир-р-но! Равнение — направо! — В это время батарея начинала печатать шаг, а я продолжал: — Товарищ майор! Батарея управления следует в столовую. Командир отделения…

— Вольно. Продолжайте движение.

— Бат-тарея, вольно!

Все это в конечном счете являлось работой и требовало постоянного нервного напряжения. Практически я весь день занимался с батареей: капитан Валич показывается все реже, а старший лейтенант Резников где-то пропадал, справедливо считая, что его время еще не пришло.

Иногда приходилось проверять, не в брюках ли легла спать батарея. Никак не искоренить фронтовую привычку многих батарейцев спать в одежде. Ходило поверье: разденешься — быть беде, а так — лежишь одетый, автомате полным диском при тебе под одеялом, если что — вскочил и готов! Однако в случае проверки дежурным офицером полка в первую очередь влетело бы мне, а уж потом — капитану Валичу.

Самым тяжелым для меня днем оставалось воскресенье: в этот день не было почты, и я не мог надеяться к вечеру получить очередную весточку из Ленинграда. Они всегда придавали силы для несения все возрастающих обязанностей. Теперь комбат Валич придумал для меня новое занятие. Дело в том, что в зиму 1945/46 года было неспокойно не только в окрестностях Котовска, но и в самом городе. По ночам раздавалась автоматная стрельба, патрули носились по городу за неопределенными лицами с оружием, крики, гам, чьи-то стоны — чего только не было. После войны много оружия оставалось на руках, и оно хотело стрелять. Мой комбат решил, что нечего мне вечера за письмами просиживать:

— Скоро сам дома будешь, — говорил он, улыбаясь, и теперь я должен был ежедневно по вечерам провожать его до городской квартиры: комбат вовсе не желал быть подстреленным накануне отъезда домой. А жил он на другом конце города и часто задерживался допоздна. Когда наступал вечер, он заходил ко мне в батарею и молча ждал, пока я накину на себя шинель и проверю оружие.

— За тобой… — Не скрывали смешки ребята.

Я оставлял кого-нибудь за себя, и мы, как влюбленная парочка, выходили в темноту спящего города. Люди ложились спать рано, а освещение городских улиц, естественно, отсутствовало.

Смех смехом, но мне вовсе было не смешно: я обязан довести комбата до его квартиры живым и невредимым. Это значит: смотри в оба, не плошай, солдат, ты четыре года провел в плену и опростоволоситься, дать маху не имеешь права!

Комбат нарушал Устав. Поскольку старшим в батарее всегда оставался я, то комбат должен был требовать одного-двух бойцов для сопровождения, но ни в коем случае не забирать из батареи меня. К сожалению, нарушений в то время хватало на каждом шагу. Комбат имел при себе личное оружие — пистолет, но против любого автомата мог считаться безоружным. Поэтому он постоянно брал у меня в батарее автомат и для себя. Так мы с ним молча шли по пустынным улицам, стараясь обходить освещенные луной участки дороги, слушали ночь и внимательно смотрели по сторонам. Это в мирное время и на своей земле!

Когда приходили, он прощался:

— Спасибо, сержант. До завтра. — И капитан исчезал в дверях, отдав мне ставший ненужным ему автомат.

— Счастливо, товарищ капитан, — отвечал я и направлялся в полк, неся теперь два автомата. Я так и не знал, где он задерживался, но в мыслях своих он давно был дома, в семье.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >