СТАРОСТЬ И СОБЛАЗНИТЕЛЬ — ПОНЯТИЯ НЕСОВМЕСТИМЫЕ. ПРОЩАНИЕ С ВЕНЕЦИЕЙ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

СТАРОСТЬ И СОБЛАЗНИТЕЛЬ — ПОНЯТИЯ НЕСОВМЕСТИМЫЕ. ПРОЩАНИЕ С ВЕНЕЦИЕЙ

Через восемнадцать лет Казанова вернулся на родину. На этом чрезвычайно важном для себя событии он без всяких объяснений оборвал свои «Мемуары». Известно, что изначально он намеревался довести записи до 1797 года, но сделать этого не успел — в 1798 году смерть забрала его к себе. Одни казановисты считают, что Авантюрист собирался прожить по меньшей мере еще лет пять после указанной даты: так нагадал ему оракул. Но на этот раз оракул ошибся. Поэтому бумаги и рукописи, оставшиеся после Казановы, пребывали в полнейшем беспорядке. Оказалось, что «Мемуары» завершались рассказом о поездке Казановы в Париж в 1782 году. Другие полагают, что последнюю часть автор написал, но не опубликовал по причине того, что многих поступков, совершенных им по возвращении в Венецию, он стыдился.

Обе версии вполне правдоподобны. Если Казанова писал свои записки исключительно, чтобы вновь пережить лучшие годы своей жизни, то естественно утверждать, что завершил он их воспоминаниями о своем пребывании в Триесте. Дальше жизнь его покатилась под уклон, становясь все беднее и постепенно превращая его в затворника. Не имея достаточных средств к существованию, Казанова делал попытки вернуться в свет, но безуспешно. У него уже не было никого, кто был бы в состоянии ему помочь. Ежели все-таки он продолжил описание своих злоключений, то, возможно, после прочтения он уничтожил их, не пожелав хранить воспоминания о не самых приятных и достойных годах своей жизни.

«Мемуары» обрывались, но жизнь автора продолжалась.

3 сентября 1774 года трое инквизиторов, входивших в состав зловещего трибунала (Франческо Гримани, Франческо Сагредо и Паоло Бембо), подписали разрешение, согласно которому изгнанник Казанова получал право свободного проживания в Венецианской республике, а 10 сентября венецианский консул в Триесте вручил Казанове долгожданное помилование. Хотя Авантюрист давно ожидал этого решения и в глубине души был уверен, что непременно его получит, но, увидев бумагу, он застыл как изваяние. Затем, осторожно взяв документ из рук консула, он медленно поднес его к глазам. Не имея ни сил, ни желания вчитываться в текст, он смотрел на него, как смотрят на страницу из редкой рукописи, любуясь четко выписанными силуэтами букв и замысловатыми росчерками пера. По щекам его медленно катились слезы. Впервые в жизни Казанова плакал от радости. Через двадцать четыре часа он уже был в Венеции.

«Мне казалось, что в Венеции я буду жить счастливо и перестану нуждаться в милостях слепой богини. Я рассчитывал зарабатывать на жизнь своими способностями, уверенный, что никакие несчастья мне более не грозят, ибо вооружен я был многострадальным опытом, и все заблуждения, способные увлечь меня в пропасть, были мне ведомы. Мне также казалось, что государственные инквизиторы считали себя обязанными предоставить мне в Венеции какое-нибудь занятие, дабы вознаграждение за него позволило бы мне, одинокому и без семьи, жить безбедно, довольствуясь необходимым и с охотой обходясь без излишеств», — написал Казанова на последней странице «Мемуаров».

Прибыв в Венецию, он первым делом бросился к своему покровителю Дандоло. Старик обнял его, а потом долго расспрашивал, внимательно слушая его рассказ. Когда они наконец распрощались, Казанова отправился домой: Дзагури предоставил в его распоряжение принадлежавший ему дом. Переступив порог своего нового жилища, Казанова расчувствовался: наконец-то он дождался наисчастливейшего дня в своей жизни. В ту минуту он думал так совершенно искренне. Обустроившись, Казанова отправился во Дворец дожей, где заседали инквизиторы: он чувствовал себя обязанным лично выразить свою признательность. Произнося благодарственную речь, он даже повинился в своем побеге из Пьомби, заявив, что был неправ: его непременно вскорости оправдали бы, ибо никаких преступлений он не совершал. Его благосклонно выслушали, а затем пригласили на обед, во время которого он, разомлев, подробно рассказал о своем побеге из Пьомби. И хотя история эта была известна уже, по крайней мере, половине Европы, хотя случилась она много лет назад, сотрапезники слушали, затаив дыхание и восхищаясь изобретательностью и целеустремленностью героя. Рассказчик был доволен: ему внимали патриции и сенаторы, а именно их благоволения он теперь добивался. Когда-то ему, актерскому сыну, благодаря дерзости и недюжинным талантам удалось завоевать этот город, стать вхожим в лучшие его гостиные, и теперь он хотел повторить сей подвиг, полагая, что сделать это будет легче: надобно только отыскать прежние связи, нащупать нужную ниточку.

К сожалению, время нельзя повернуть вспять. Его приемный отец Брагадин, всегда поддерживавший его своими влиятельными связями и цехинами, умер, разоренный Казановой. Никогда не отказывая ему ни в деньгах, ни в протекции, патриций постепенно снискал себе дурную славу и оставил после себя одни долги. Барбаро тоже умер, а влияние престарелого Дандоло постепенно сходило на нет. Дзагури, который был моложе Дандоло и которому было что терять, не был расположен к постоянной поддержке Авантюриста, памятуя о его неприятностях с полицией разных государств. Женщины, способствовавшие в свое время возвышению Казановы, искали теперь иных любовников. Не утратив ни шарма, ни обаяния, ни остроумия, Соблазнитель более не был молод. Он по-прежнему точно знал, когда следует говорить комплимент, когда приложиться к ручке, когда сорвать нежный поцелуй, а когда пригласить на ужин. Он прекрасно танцевал, великолепно одевался, превосходно разбирался в модных нарядах, как мужских, так и женских, был готов говорить на любые темы, исторгая фейерверк познаний в самых различных областях человеческих знаний. Но он более не был молод. Пытаясь компенсировать наступление старости ярким платьем и удвоенной говорливостью, он вызывал в лучшем случае жалость, а в худшем — насмешку. Тем более что тело его все чаще отказывалось повиноваться его воле. Оставался последний способ — деньги, но их у него не было. Никогда не пытаясь откладывать на черный день, не задумываясь о дне завтрашнем, он очутился в поистине безвыходном положении, и если бы не крохи, оставленные ему Барбаро и выделяемые Дандоло, ему пришлось бы голодать. К счастью, у него было где жить. Даже поправить дела свои игрой — как было ему привычно — он не мог, ибо за два месяца до его приезда закрыли игорные залы Ридотто, где можно было играть, не снимая маски. Конечно, другие заведения, где стояли столы, покрытые зеленым сукном, оставались, однако посещать их он не решался, сознавая, что находится под бдительным оком инквизиции.

Не имея более ни кошелька с цехинами Брагадина, ни безграничного кредита у д’Юрфе, Казанова столкнулся с пренеприятнейшей проблемой: где брать средства к существованию, тем более что существовать он привык на широкую ногу. Единственным, хотя и не слишком привлекавшим его способом добывания денег была работа, ибо иные способы получения денег (то есть разновидности «благородного мошенничества») в Венеции были для него под запретом. Для начала Казанове предложили вести хронику венецианских событий, но он отказался: платить либо не собирались вовсе, либо не сразу. Затем ландграф Гессен-Кассельский попросил его занять место его личного представителя в Венеции, посулив щедрое вознаграждение. К сожалению, пришлось отказаться: власти Республики косо смотрели на своих граждан, служивших иностранным государям. Попытавшись предложить свои услуги, он везде получил отказ: слухи о его похождениях, неприятностях с полицией и принадлежности к масонам исправно доходили до Венеции, и не только власти, но и многие сограждане поглядывали на него с опаской. Тогда он решил попробовать зарабатывать на жизнь пером и талантом и принялся делать комментированный перевод «Илиады». Ему удалось заручиться поддержкой трехсот тридцати девяти подписчиков, и в 1775 году он издал первый том перевода. Однако дохода, на который рассчитывал Казанова, издание не принесло, равно как и публикация двух томов «Истории польской смуты», и его вновь стали посещать мысли о необходимости найти место. Издание третьего тома также не обогатило его.

Работу Казанова нашел у своих давних врагов-инквизиторов, предложивших ему должность штатного осведомителя. Пересилив себя, Казанова согласился. Чтобы подписывать отчеты, он взял себе псевдоним: Антонио Пратолини. По мнению казановистов, Авантюристу пришлось занять столь незавидное место не столько из-за нужды в деньгах, сколько от острого, давно мучившего его желания обрести наконец ощущение безопасности, почувствовать себя защищенным, негонимым. Прощенный, он вернулся в родной город, но следом на крыльях молвы примчалась и его дурная слава. Оказавшись под жестким надзором властей, он в полной мере почувствовал, как прошлое довлеет над ним. Никто не считал его преступником, однако говорили о нем разное. К тому же недавно в Венеции была раскрыта запрещенная по тем временам масонская ложа, среди членов которой оказалось много знатных патрициев. Обнаружил существование этой ложи старый знакомец Казановы, Джанбаттиста Мануцци, отец того самого графа Мануцци, с которым Казанова смертельно разругался в Мадриде и помирился в Риме. Молодой Мануцци, несомненно, знал о принадлежности Авантюриста к вольным каменщикам и вполне мог сообщить об этом отцу, по-прежнему служившему осведомителем, а тот, в свою очередь, рассказать об этом своим начальникам. Следовательно, власти имели основания подозревать Казанову в тайных сношениях с местными масонами, то есть с людьми, занимавшимися противозаконной деятельностью, а возможно, и в стремлении восстановить разгромленную ложу. И вот, руководствуясь пословицей, бывшей в ходу еще у римлян: «Ворон ворону глаз не выклюет», Казанова принял предложение инквизиторов: он хотел обезопасить себя от любых подозрений.

В департаменте, кроме Казановы, состояли еще трое. В их обязанности входило все замечать и составлять отчеты обо всех нарушениях порядка. Отчеты писали о разном: о подозреваемых в шпионаже и в государственной измене, об изменявших женам и об оскорблявших общественную нравственность, об авторах непристойных стихов и богохульниках. Решения и меры на основании этих отчетов принимали начальники-инквизиторы. Все, что соглядатаи узнавали на службе, они были обязаны хранить в глубокой тайне; нарушителей ожидало суровое наказание, поэтому таковых не было. Возможно, поэтому о периоде службы Казановы в департаменте инквизиции известно немного, и в основном из косвенных источников.

Серьезных поручений Авантюристу не давали, памятуя о его прошлом. Ему было поручено наблюдать за нравами и время от времени исполнять роль цензора новых книг и спектаклей. Первый гневный отчет Казановы был направлен против роскоши, разврата, проституции и той легкости, с которой церковь стала соглашаться на разводы. Последнее явление он приписывал коррумпированности священнослужителей, готовых развести супругов из-за любого пустяка, лишь бы получить обещанную плату. В сущности, он лицемерно хулил ту жизнь, которой всегда жил сам, неизменно получая от нее удовольствие. Пожалуй, только развод возмущал его искренне, Ибо сам он всегда был сторонником брака, полагая сей институт наилучшим способом устройства женской судьбы. При этом супружескую верность он вовсе не почитал обязательной. Панегирик нравственности в устах (и под пером) Казановы звучал насмешкой; все понимали, что, отрекаясь от прошлого, Авантюрист пытается упрочить свое нынешнее, весьма шаткое положение. В искренность его, разумеется, не верил никто.

Тем временем Казанова переживал не лучшие дни. Страх вновь впасть в немилость и быть отправленным в изгнание не оставлял его ни на минуту. Каждое утро внутренний голос нашептывал ему: новая ссылка неминуемо будет означать, что он больше никогда не увидит Венецию. И Казанова исписывал лист за листом, критикуя пороки, присущие человеческой натуре, и не указывая ни на кого конкретно. Отчеты его более всего напоминали хвалебные трактаты во славу ханжества и лицемерия и нисколько не походили на доносы. Временами ему чудилось, что Венеции угрожает внешний враг, и тогда он принимался расписывать потенциальных противников Республики и изобретать всевозможные способы ее обороны. Его стали почитать визионером, однако докладам этим значения не придавали. А когда пустые рассуждения его вконец наскучили, было решено отправить его в Триест — наблюдать за маневрами австрийцев, стремившихся поставить под контроль порт Фьюме (теперь Риека), находившийся на подвластной Республике территории Далмации, угрожая тем самым торговым интересам венецианцев.

Вернувшись из Триеста, Казанова продолжил лихорадочно писать отчеты. С гневом обрушился он на книгопродавцев и читателей, дерзавших продавать, покупать и читать нечестивые сочинения Вольтера и Руссо, переводы трактатов Спинозы, не говоря уже о сочинениях Макиавелли или Аретино. Еще большее возмущение вызывали у Казановы студенты художественной академии, дерзавшие рисовать обнаженные тела натурщиков и натурщиц. Прилежание Авантюриста в сочинительстве инвектив было поистине похвальным, однако у всех, кто знал Казанову ранее, оно вызывало только усмешку. Чем больше он старался, тем меньше верили в его искренность. Его это обижало; страшный призрак изгнания, беспрестанно витавший над ним, вселил в его душу такой панический ужас, что временами он сам начинал верить тому, что сочинял по долгу службы. Желчное настроение Казановы нашло свое отражение в анти-вольтеровском памфлете «Размышления над похвальными словами господину де Вольтеру» (1779), где он ядовито и небеспристрастно высмеивал изданное французами собрание академических похвал скончавшемуся год назад великому просветителю, которого продолжала оплакивать безутешная Европа. Сознавая, что подобное сочинение не принесет ему славы, он, выливая на его страницы всю накопившуюся за многие годы неприязнь к Вольтеру, надеялся, что оно сослужит ему полезную службу в глазах инквизиторов, ибо в Венеции, как и во многих других европейских государствах, книги Вольтера были внесены в списки запрещенных. Ремесло доносчика ему явно не давалось, и он хотел доказать свою благонадежность хотя бы как критик и полемист. Памфлет никому не понравился, и Казанова пожалел, что потратился на его издание.

Подавленному состоянию Казановы в немалой степени способствовал его новый образ жизни. Привыкший сорить деньгами, быть центром внимания общества, окружать себя красивыми женщинами, посещать увеселения и театры, он теперь жил скромно, редко появлялся на людях, а на спектакли ходил по долгу службы, дабы иметь повод очередной раз разразиться возмущенной речью против падения нравов.

Приставленный шпионом к римскому консулу Агостино Дель Бене, Казанова последовал за ним в Чезену. Там обнаружилось, что консул приехал туда не по дипломатической надобности, а к своей тамошней любовнице. Сам же Казанова встретил в Чезене свою давнюю приятельницу, танцовщицу Бинетти, и та тотчас вовлекла его в вихрь развлечений: балы, празднества, концерты, танцы, ужины. После долгого перерыва Авантюрист вновь вернулся к прежней, привычной для него жизни и, забыв об инквизиторах и старости, веселился от души. Донесения, писанные им в театрах во время антрактов и перерывах между званым обедом и интимным ужином, отличались краткостью и бессодержательностью. Когда же поставленные над ним инквизиторы призвали его к ответу, он, оправдываясь, написал, что всеми способностями своими, всеми знаниями и силами, всем сердцем и умом желал бы он послужить Республике, но, кажется, всего этого ей не требуется. А ремеслом шпиона он заниматься не обучен. Пленник страха вырвался на свободу и стал дерзить сильным мира сего. Ему простили эту дерзость, понимая, что он, вернувшись, сам пожалеет о ней.

В ноябре 1776 года в Дрездене, в возрасте семидесяти семи лет, умерла Дзанетта Фарусси, мать Казановы. Благодаря своему таланту и поддержке курфюрста Саксонского, чьей любовницей она была, Дзанетта стала поистине выдающейся актрисой, и все сорок лет, что она прожила в Дрездене, она играла в придворном театре и выходила на сцену только в заглавных ролях. С самого детства Казанова редко виделся с матерью, которая всегда была где-то далеко, и посему смерть ее не слишком его опечалила, и вскоре он забыл о ней. Через несколько месяцев, в июле 1777 года, его постигла еще одна утрата: от тяжкой болезни скончалась Беттина, его первая юношеская любовь. Ее смерть Джакомо переживал тяжело, ведь вместе с Беттиной исчез безвозвратно кусочек его юности, частичка его самого. Беттина сделала его мужчиной, ей первой он поклялся в вечной любви. Вспоминая свою любовь к Беттине, он невольно начинал вспоминать тех женщин, что дарили ему свою любовь, и душа его покрывалась мраком; жизнь Соблазнителя стремительно уходила в прошлое, Авантюрист превращался в философа.

В том же году Казанова познакомился с Лоренцо Да Понте, личностью примечательной и по-своему выдающейся. Выходец из семьи обратившихся в христианство евреев, Да Понте стал священником (1773) и какое-то время преподавал в семинарии в Тревизо. Быстро перессорившись со своими собратьями по ремеслу, он бросил семинарию и предался дебошу, разврату и азартным играм, совершенно позабыв о своей обязанности служить Господу. Изгнанный в 1781 году из Венеции за предосудительное поведение и безбожие, Да Понте зашвырнул подальше рясу и отправился в Вену, где стал вести жизнь авантюриста, проходимца и распутника. Получив превосходное образование и не обиженный талантами, он писал стихи, трактаты, сочинял либретто для опер Сальери, Мартини и Моцарта («Свадьба Фигаро», «Дон Жуан», «Так поступают все женщины») и пользовался поддержкой многих меценатов. В конце жизни Да Понте уехал в Америку, где обучал итальянской литературе юношей в Колумбийском колледже (теперь университет) и написал объемные воспоминания, занимательный очерк нравов литературной богемы XVIII столетия. Скончался он в Нью-Йорке в 1838 году, там же и был похоронен. Будучи на двадцать четыре года моложе своего знаменитого соотечественника, он пережил его на семнадцать лет.

Казанова сразу почувствовал в Да Понте родственную душу и насторожился. Да Понте тут же вовлек его в спор о латинской просодии и своими вольными и дерзкими суждениями тотчас настроил его против себя. Всегда ревниво относившийся к чужой славе, к старости Казанова стал завистником. Молодость и бесшабашность Да Понте, в соединении с широтой взглядов и остротой ума, раздражали его. Картежник и волокита, эрудит и латинист, он был слишком похож на Авантюриста в молодости. Вспоминая о их первой встрече в своих записках, Да Понте заметил: «Этот странный человек никогда не желал признавать свои ошибки». Покидая Венецию, Да Понте не счел нужным даже проститься с Казановой. Однако в следующую их встречу, состоявшуюся через семь лет в Вене, они примирились. Казанова несколько раз встречался с Да Понте, но из-за внутреннего соперничества отношения их всегда были напряженными. Основной причиной их разрыва стало нежелание Казановы положительно отозваться о стихах Да Понте. В Венеции у Казановы был еще один повод для ревности: в то время, когда Казанова служил осведомителем, Да Понте некоторое время был секретарем у Дзагури, полуофициального покровителя Казановы. Тем не менее, расставшись, друзья-соперники продолжали обмениваться письмами и Да Понте называл Казанову «милым другом» и «возлюбленным синьором Джакомо».

В 1778 году в Венецию проездом из Неаполя прибыл Джузеппе Бальзамо вместе со своей неразлучной Серафиной. Теперь, став основателем влиятельной масонской ложи, проповедником собственного учения, он именовался графом Калиостро, носил дорогое элегантное платье, сверкал драгоценностями, ездил в собственной карете и останавливался в лучших гостиницах. Как только о его приезде стало известно, так сразу же вокруг «бессмертного обладателя философского камня» закружились поклонники и поклонницы. Последних, правда, отпугивала Серафина, ставшая женой загадочной личности и ревновавшая его к особо рьяным адепткам. Казанова предложил Калиостро свои услуги в качестве чичероне, и они несколько дней путешествовали в гондолах по каналам и лагунам, плавали на острова, а вечерами сидели в маленьких тавернах, с удовольствием поглощая дары моря и запивая их молодым белым вином. Видимо, в силу различия характеров Казанова прекрасно нашел общий язык с Калиостро. Расставались они друзьями, и Казанова посоветовал приятелю держаться подальше от Рима, но маг не внял ему. Когда в 1795 году Калиостро скончался в замке Святого Льва в Риме, Казанова вспомнил о своем предсказании и тяжело вздохнул: «Я ему говорил, а он меня не послушался…»

Жалованье, получаемое Казановой в должности осведомителя, было равно пятнадцати дукатам или ста двадцати венецианским лирам в месяц; еще двести шестьдесят четыре лиры он получал в качестве ренты от покойного Барбаро и здравствующего Андреа Дандоло (по шесть цехинов в месяц от каждого), следовательно, ежедневно он мог позволить себе тратить не более тринадцати венецианских лир. Для человека, привыкшего расплачиваться цехинами, золотыми дукатами и полновесными экю, это была нищета. Разум Казановы, а еще более его плоть восставали против такого существования. Отдельная оплата особых поручений, равно как и дары друзей положения не спасали. Авантюрист страдал от невозможности завести хороший стол, Соблазнитель — купить любовь продажной девки. Нужда в деньгах становилась все острее, и Казанова, не разбогатев как автор, попытался заработать ремеслом издателя. В январе 1780 года он начал выпускать литературный ежемесячник под названием «Литературная смесь» («Opuscoli miscellanei») и продавать его по две венецианские лиры за экземпляр. Содержание журнала было вполне достойно пера графомана: в нем были напечатаны отрывки из «Истории польской смуты», дифирамбы, адресованные душе господина де Вольтера (попытка реабилитироваться за злобный памфлет), рассуждения о стыде, трактат об оптических свойствах стекла, рассказ о дуэли господина Казановы с графом Браницким, различные письма и рецензии. Но несмотря на разнообразие публикуемых материалов (принадлежавших одному автору) альманах успеха не имел и через полгода издание его прекратилось. Следует отдать должное издателю: читатели, заранее оплатившие годовую подписку на «Литературную смесь», в возмещение ущерба получили бесплатно новую книгу «Венецианские истории»[73].

Неудача с альманахом повергла Казанову в печаль и оцепенение. Его самолюбию автора был нанесен удар, а вопрос, как раздобыть достаточно денег, встал с еще большей остротой. Прежде изобретательный и упорный в достижении цели, нынешний Казанова растерялся, но ненадолго. Вскоре он решил выступить на поприще театральной антрепризы. Сын комедиантов, видевший все крупные театры Европы, имевший друзей и знакомых во всех знаменитых труппах, знавший всю подноготную театральной жизни, он имел все основания добиться успеха даже в Венеции, где искушенная в театральных зрелищах публика дозволяла театрам вести ожесточенную борьбу за ее кошелек. И все же Казанова нашел пустующую нишу: в его любимом городе не было постоянной французской труппы, которая бы, подобно труппе театра Итальянской комедии в Париже, из года в год знакомила бы зрителей с французскими пьесами и французской манерой игры. Узнав, что во Флоренции гастролируют французы, он вместе с неким Боттари, личностью весьма подозрительной, отправился туда и ангажировал труппу играть в Венеции.

7 октября 1780 года на сцене театра Сант-Анджело французы показали «Заиру» ненавистного Авантюристу Вольтера. Желая сделать новой труппе рекламу, Казанова приступил к выпуску восьмистраничного театрального обозрения «Посланец Талии» («Messagero di Talia»), где кратко пересказывал содержание спектаклей, указывал состав актеров и публиковал репертуарный план. Сначала издание выходило по-французски, потом по-итальянски, но ни на одном языке успеха не имело и после одиннадцатого номера прекратило свое существование. Недолго просуществовал и французский театр: в феврале труппа покинула Венецию. Для Казановы это был удар, еще более жестокий, чем предыдущий, ибо на этот раз пострадало не только его самолюбие, но и кошелек. По-прежнему единственным стабильным источником его дохода оставалась служба в качестве соглядатая.

Казанова продолжал писать донесения, сиречь докладные записки со своими рассуждениями о различных материях: о религии, о коммерции, об общественной безопасности, о мануфактурах, и спустя некоторое время инквизиторы решили отказать ему в жалованье — видимо, «за ненадобностью». Казанове пришлось «на коленях» умолять их не лишать его и его семейство источника существования, подразумевая под последним молодую швею по имени Франческа Бускини и ее родных: мать, брата и сестру. После недавней кончины последнего своего покровителя Дандоло Казанова покинул свое жилище и переселился в дом, расположенный в густонаселенном квартале Кастелло, где вместе с ним поселилось и вышеуказанное семейство. Франческа, простая, милая, набожная и сообразительная девушка, влюбилась в Казанову с первого взгляда. Любил ли ее Соблазнитель — неизвестно, скорее всего, он испытывал к ней просто нежность. Тем не менее впервые в жизни Казанова согласился взять к себе не только возлюбленную, но и ее семью, то есть позволил обустроить в своем доме семейный очаг, сознательной потребности в котором он никогда не испытывал, хотя с возрастом желание уюта и покоя не раз охватывало его. Надев тапочки и домашний халат, гражданин мира с нескрываемым изумлением обнаружил, что оседлая жизнь тоже имеет свои прелести. Открытием этим он обязан был прежде всего Франческе, старавшейся изо всех сил доказать любовнику, что выбор его был правильным. Она следила за его одеждой, помогала причесываться, предупреждала малейшие его желания, готовила его любимые блюда. Следуя за ним подобно тени, она стала его утешительницей, поверенной его тайных помыслов. Когда ему случалось отлучаться из города, он писал ей письма и она немедленно ему отвечала. Даже когда он окончательно покинул Венецию, они еще какое-то время продолжали писать друг другу письма: он — длинные и замысловатые, она — короткие, трогательные, полные грамматических и прочих ошибок. Ни одна женщина не была с ним так добра, как Франческа, и ни об одной Казанова не сохранил таких теплых воспоминаний.

Любая семейная жизнь увеличивает расходы, и перед Казановой — в который раз! — встал вопрос о подыскании еще какой-либо доходной должности. Опросив приятелей и друзей, он наконец нашел место секретаря при маркизе Спиноле. Уроженец Генуи, Спинола был богат, взбалмошен и ленив; жена наставляла ему рога, и он изменял ей направо и налево. Жил он то в Венеции, то в своих поместьях, обожал устраивать лукулловы пиры, пышные празднества и веселиться до упаду. Согласившись занять место при богатом ветрогоне, Казанова ощутил предчувствие надвигающейся беды и не ошибся. В доме Джанкарло Гримани ему довелось познакомиться с графом Карлетти, офицером. Узнав, что Казанова служит секретарем у Спинолы, Карлетти рассказал ему, что несколько лет назад заключил с маркизом пари, выиграл его, но выигрыш, двести пятьдесят цехинов, не получил до сих пор.

— Ежели вы поможете мне получить эти деньги, — заявил граф, — я в долгу не останусь.

В иное время Казанова почел бы недостойным участвовать в таком деле, но времена переменились.

— Скажите, на сколько я могу рассчитывать? — спросил он Карлетти.

— О, деликатность не позволяет мне… — начал граф.

— Оставим деликатность, граф. Скажите прямо: сколько вы мне заплатите?

— Пусть это решит хозяин дома.

— Согласен, слово Гримани — лучшее поручительство.

Получив со Спинолы долг, Казанова потребовал свою долю, но в ответ услышал лишь невнятное бормотание о каких-то процентах. Казанова напомнил, что речь шла о наличных деньгах, граф принялся оскорблять его, началась ссора. Присутствовавший при ней Гримани принял сторону офицера, и обиженный Казанова удалился, хлопнув дверью. Вскоре весь город обсуждал случившееся. Все считали Казанову низким трусом, позволившим Карлетти безнаказанно оскорбить себя. Подобный позор можно было смыть только кровью, вызвав обидчика на дуэль. Однако, не сделав это сразу, Казанова опоздал: Карлетти уже покинул Венецию. Не имея возможности защитить свою честь в поединке, Казанова взялся за перо, и через несколько дней в городе стали продавать памфлет под названием «Ни любви, ни женщин, или Очищенные конюшни». Действующими лицами памфлета были мифологические персонажи, в образах, словах и поступках которых легко угадывались действующие лица скандала, случившегося в доме Гримани. Однако автор не ограничился одним происшествием, он разразился гневной филиппикой против злоупотреблений, допускаемых некоторыми аристократами. Но самое страшное оскорбление своим памфлетом Казанова нанес семейству Гримани, утверждая (разумеется, в аллегорической форме), что он является сыном законной жены Микеле Гримани, и Себастьяна Джустиньяни, а вовсе не Дзанетты Фарусси и Микеле Гримани. Эти рассуждения вызвали настоящую бурю, ибо Казанова не только утверждал свое родство с Гримани, но и требовал причитавшуюся, по его мнению, ему долю их богатств. Брошюра шла нарасхват, и пока цензоры принимали решение конфисковать тираж, он успел разойтись. Гримани молчаливо снес оскорбление, только отказал Авантюристу от дома, то же самое сделали его друзья и знакомые. Казанова понял, что он перестарался. Он попытался было отступить назад, но было поздно. Прокуратор Республики настойчиво посоветовал ему поскорее оставить Венецию. Казанова моментально собрал свои нехитрые пожитки и бежал в Триест.

Оттуда он написал прокуратору Морозини, где признавал свое заблуждение и упрекал Гримани в том, что тот закрыл перед ним двери, не дав ему возможность оправдаться. «Мне пятьдесят восемь лет, — писал он, — и мне трудно ходить пешком, особенно когда зима не за горами; думая о том, что мне вновь предстоит скитаться по градам и весям, я гляжу на себя в зеркало и смеюсь: нет, вернуться к былому я уже не могу».

Через месяц он вернулся, написал несколько пустых докладов для инквизиторов, собрал свои вещи, попрощался с Франческой и покинул город. Внутренний голос говорил ему, что это навсегда. «То ли я не создан для Венеции, то ли Венеция не создана для меня, или же мы оба не созданы друг для друга», — написал Казанова. Это случилось в январе 1783 года. Почти девять лет провел он на родине, и теперь он покидал ее — усталый, разочарованный и не питающий никаких надежд. Друзья и знакомые от него отвернулись, ему осталась верна одна Франческа.

Казанова уехал в Вену, где несколько месяцев прожил за счет приятелей, посещая званые обеды, завтраки и ужины.

Затаив неприязнь к изгнавшим его властям, Казанова, пользуясь своей известностью предсказателя, решил им отомстить. Спустя несколько недель после его отъезда инквизиторы получили анонимное письмо, в котором утверждалось, что 25-го числа текущего месяца в Венеции начнется землетрясение, оно разрушит город до основания. Письмо посеяло панику, многие патриции стали срочно покидать город, особенно когда узнавали, что автором письма являлся некий Казанова, ухитрившийся вложить свое послание в дипломатическую почту. Оракул Казановы был известен многим, и его предсказания в основном сбывались. К счастью, не на этот раз.

И вновь Казанова вынужден странствовать. Во Франкфурте он познакомился со знатной и богатой англичанкой, которая предложила ему сопровождать ее в Амстердам. У англичанки была одна странность: она желала говорить только на латыни, а Казанова прекрасно знал этот язык. Но однажды, когда они почти добрались до цели, после одной из трапез Казанова заявил своей спутнице: «Я покидаю вас, сударыня, дабы отправиться туда, куда призывает меня мой каприз. Удержать меня невозможно». Что произошло между ними и кем была эта загадочная англичанка — неизвестно. Она оставила Казанове двадцать пять гиней, что в его положении было весьма кстати. В одном из писем, намекая на этот таинственный эпизод из его жизни, Казанова написал: «Возможно, когда-нибудь станет известно, предвестницей каких великих событий она была». Другой намек был еще загадочнее: «Не стану рассказывать, кто была эта англичанка, но поведаю вам, отчего я отказался ехать на Мадагаскар». Иными словами, покинув Венецию, Казанова преисполнился всевозможных планов, в том числе самых невероятных. Но иметь дело с дамами a la маркиза д’Юрфе он, видимо, зарекся.

Хаотичные переезды из города в город привели Казанову в Париж; он не узнал его. Изменилось все — возможно, потому, что изменился он сам. Прежние друзья и приятели либо не узнавали его, либо он не узнавал их. Город утратил прежнюю веселость, отличавшую его еще тридцать лет назад, которая делала пребывание иностранцев в нем особенно приятным. В обращении парижан не было прежнего радушия, вместо улыбок на лицах появилось выражение заносчивой дерзости. Веселое и непринужденное настроение сменилось озабоченностью, былых зевак на улицах как не бывало. Нравы упростились, в них чувствовалось больше свободы, однако повсюду царила внутренняя настороженность, воздух был напитан беспокойством. Древняя монархия раскачивалась словно корабль перед началом шторма. «Дела, затруднения, заботы, планы — все это написано на лицах. В обществе восемнадцать человек из двадцати только и делают, что изворачиваются, чтобы как-нибудь покрыть издержки, вызванные жизнью на широкую ногу», — писал певец Парижа, замечательный французский философ Луи-Себастьян Мерсье[74]. Лица прохожих в большинстве своем выражали неподдельную тревогу. Страна была накануне банкротства, а возле дверей ее стоял грозный и величественный призрак Революции. Единственно неизменным в Париже оставалось влияние женщин; желающим преуспеть необходима была поддержка сильной и нежной женской ручки. Но Казанове уже шестьдесят, а в таком возрасте без денег искомую поддержку найти трудно.

Однако предгрозовой воздух Парижа вернул Авантюристу былую энергию. Он отыскал старых знакомых, с их помощью завел новых, стал общаться с философами, дипломатами, литераторами, познакомился с доктором Бенджамином Франклином[75], посещал заседания Академии, стал завсегдатаем модных гостиных. Он был совершенно не против обосноваться в Париже, однако для этого также потребна была должность, предполагавшая достаточное вознаграждение, а таковой ему никто не предлагал. И в ноябре он вместе с братом Франческо уехал в Вену. Там он вновь попытался пробудить интерес Венецианской республики к своей персоне, завязав отношения с ее посланником Фоскарини. Но Республика не желала распахивать свои объятия блудному сыну, высмеявшему знатнейших ее граждан. В доме Фоскарини Казанова познакомился с графом Вальдштейном; знакомство сие и определило его судьбу. Графу не было еще и тридцати, он был членом масонской ложи и вел рассеянный образ жизни, много путешествовал, играл, интересовался магией и преклонялся перед Парацельсом. Казанова без труда очаровал графа, посвятив его в тайны своего оракула и философского камня. Прощаясь, граф предложил ему отправиться с ним в Богемию, в местечко Дукс (современный Духцов, Чехия), где находился принадлежавший ему замок.

Серая громада графского жилища произвела на Авантюриста удручающее впечатление; по его мнению, она более напоминала тюрьму, нежели приют отдохновения. Ему показалось, что жизнь в таком замке равносильна заточению. Поэтому в гостях у графа он не задержался и отправился в Дрезден, где, как это уже случалось, поссорился с братом Джованни и вернулся в Вену. В Вене его ждало письмо от Франчески. «Милый мой любимый друг, — писала она, — как могу, выражаю вам свою признательность, ибо никого другого кроме вас у меня на свете нет». Как всегда, подробно излагая ему домашние новости, она поведала ему о болезни брата и попросила прислать немного денег, ибо на докторов сильно поиздержалась: «Желаю вам счастья и довольства. А коли появятся у вас деньги, помогите чем можете, ибо пребываем мы все в большой нужде, а обратиться у меня кроме вас не к кому». Время от времени Казанова действительно посылал Франческе кое-какие крохи, однако сейчас он не мог дать ей ни гроша; положение его было таково, что ежели бы не помощь посланника, то ему пришлось бы ночевать на улице. Фоскарини взял его на должность посольского секретаря, доверив ему разборку поступавших депеш. Жалованье было не велико, зато пища и кров предоставлялись бесплатно. Еще Авантюрист подрабатывал чичисбеем у некой дамы преклонных лет, однако поприща сего стыдился и делал это втайне. Не теряя надежды вновь заслужить прощение, Казанова написал несколько памфлетов против врагов Республики, а когда стал назревать дипломатический скандал, выступил в защиту Фоскарини. Время от времени он отсылал статьи в издававшийся в Триесте альманах «Обозреватель», за что, видимо, получал вознаграждение не только моральное, но и материальное.

Посольская работа была монотонной, но спокойной, Казанову она устраивала. Но вскоре жизнь его круто изменилась. В апреле скончался Фоскарини. В отчаянии Авантюрист решил удалиться от мира в монастырь; двадцать пять лет назад, в Швейцарии, его уже посещало подобное желание. Но ни тогда, ни теперь призвания к монашескому служению он не чувствовал, просто решил поддаться минутному порыву. Один из друзей напомнил ему пословицу: «Ряса не делает монаха монахом», чтобы стать отшельником, требуется «кое-что другое», а этого «другого» у него никогда не было, и он это понимал. В который раз брошенный в закрытом теперь для него мире, он вспомнил о графе Вальдштейне и отправился к нему в Теплице. Из Теплице вместе с графом Казанова поехал в Дукс.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.