Глава 9 Татьяна Тарасова

Глава 9

Татьяна Тарасова

Одно из первых, почти детских, телевизионных воспоминаний о фигурном катании: 1975 год. Ирина Моисеева и Андрей Миненков выигрывают чемпионат мира, а у бортика катка – строгая, торжественная и монументальная – стоит Татьяна Тарасова. Лет тридцать спустя, став журналистом и взявшись как-то подсчитать все олимпийские медали выдающегося тренера, я вдруг с удивлением осознала: ей тогда не было и тридцати.

Тренеров, неоднократно побеждавших на Олимпиадах, всегда можно было пересчитать по пальцам. Фигурное катание – не исключение: Тамара Москвина (четыре золотые медали на четырех Играх), Станислав Жук и Елена Чайковская (две на двух). Тарасова установила абсолютный рекорд. Две золотые медали, завоеванные в 1998-м в Нагано – Ильи Кулика в одиночном катании и Паши Грищук – Евгения Платова в танцах, и золото Алексея Ягудина в 2002-м в Солт-Лейк-Сити – довели общий счет ее олимпийских побед до семи.

Моисеева и Миненков – первая и, наверное, самая выстраданная пара Тарасовой, – олимпийскими чемпионами так и не стали. На Играх в Инсбруке в 1976-м проиграли Людмиле Пахомовой и Александру Горшкову, а четыре года спустя в Лейк-Плэсиде получили лишь бронзу. Но Тарасова выиграла тогда уже второе золото – с Ириной Родниной и Александром Зайцевым: легендарная советская пара перед Играми-1976 перешла к ней от Жука.

Тарасовские Наталья Бестемьянова и Андрей Букин, появившись на олимпийском льду еще четыре года спустя, сразу стали вторыми, а в1988-м – чемпионами. И на той и на другой Олимпиадах вплотную за первой нашей парой шла вторая – Марина Климова и Сергей Пономаренко. В Альбервилле-1992 Тарасова выводила на лед уже их, вернувшись неожиданно для многих в спорт, который покинула (по ее словам – насовсем) в 1990-м. И снова – золото.

Большинство олимпийских медалей выплавляются в атмосфере, круто замешенной на зависти, ревности и ненависти к тем, кому везет. По отношению к Тарасовой концентрация трех составляющих была особой. Начиная с Альбервилля она выводила на лед исключительно чужих учеников. За год до тех Игр Климова и Пономаренко ушли к ней от Натальи Дубовой. Кулик, которого выпестовал в фигуриста Виктор Кудрявцев, оказался у Тарасовой за два года до Нагано, Грищук и Платов – за год с небольшим. Так что выражение «загребать жар чужими руками» было, пожалуй, наиболее мягким из тех, что сопровождали за глаза известного тренера.

* * *

Конфликт, который произошел между нами в 1990-м и с которого, по сути, началась история наших взаимоотношений, я переживала очень болезненно. Тарасова всегда была для меня особенной. Мой отец, Сергей Вайцеховский, и отец Татьяны, Анатолий Владимирович Тарасов, были в 1970-х почти что легендами в своих видах спорта, тренерами от бога и до мозга костей. Прекрасно знали друг друга. Нельзя сказать, чтобы дружили (для этого, существуя в столь разных видах спорта, как плавание и хоккей, просто не было времени), но, подозреваю, имели гораздо больше общего, чем можно было предположить на первый взгляд. Людям такого масштаба вообще свойственно схожее отношение ко многим вещам. Спорту, умению добиваться цели, преодолевать себя, противостоять внешним обстоятельствам. У них, как правило, не остается времени ни на что другое, кроме профессии. Дом, жена, дети – все уходит на второй план.

Это, естественно, дико меня обижало. Но гораздо более сильным всегда было желание во чтобы то ни стало доказать отцу, что я тоже способна чего-то добиться. Хотя бы для того, чтобы перестать быть в глазах окружающих «дочкой Вайцеховского».

Много лет спустя по каким-то отрывочным фразам Тарасовой в различных наших беседах и интервью я поняла, что она росла точно таким же спортивным ребенком со столь же обостренным самолюбием и неистребимым желанием доказать всем и прежде всего – отцу, что она не просто «дочка».

Единственный разговор на эту тему у нас случился 23 июня 1995 года. Когда Анатолия Владимировича не стало. Этот день стал страшным и абсолютно вырванным из реальности. С Ниной Григорьевной Тарасовой, ее старшей дочерью Галей и Татьяной мы проплакали тогда несколько часов, и я совершенно не представляла, как – на этом пике человеческого горя – сказать им, что мне нужны фотографии для газеты. Нужны сейчас, потому что завтра материал должен стоять на полосе. Татьяна словно почувствовала это. Молча достала какую-то папку, выбрала снимок, на котором совершенно счастливый Анатолий Владимирович в какой-то смешной шапочке с помпоном был запечатлен на одной из тренировок:

– Возьми. Я хочу, чтобы отца запомнили именно таким!

Потом мы долго курили вдвоем на балконе, Тарасова, то плача, то улыбаясь сквозь слезы, рассказывала об отце, а я узнавала по этим рассказам биографию своей собственной семьи. Совпадало все. От глобального («У нас в семье не было принято о чем-то спрашивать папу, отвлекать. Все его время было расписано не для нас») до мелочей: наспех купленной за границей обуви для близких, которая оказалась не того размера, да и к тому же из разных пар…

– Может, это крест такой, так тяжело и долго умирать, расплачиваясь за славу? – спросила тогда то ли себя, то ли меня Татьяна. Семь лет спустя я вспомнила именно эту фразу, когда в Вене так же страшно, долго и мучительно уходил из жизни мой отец.

При всей этой схожести и внутреннем – на уровне подсознания – понимании друг друга мы с Тарасовой никогда не были подругами. Я ни разу не называла ее просто по имени – без упоминания отчества. Не поворачивался язык. И это невольно создавало дистанцию. Впрочем, мою работу такой стиль общения лишь облегчал. Восстановив отношения с тренером в 1993-м, я отчаянно боялась, что любое сближение рано или поздно создаст мне чудовищные проблемы. Что наверняка настанет момент, когда наши взгляды (ее – на льду и мои – высказанные в газете) начнут расходиться, и все это закончится нашим – уже необратимым – разрывом. Тем более что печальный опыт в отношениях с некоторыми другими тренерами у меня к тому времени уже был. Не знаю, помнит ли об этом Тарасова, но однажды, прочитав в моем присутствии какой-то не очень приятный для себя репортаж, она надолго тяжело замолчала, а потом вдруг сказала:

– Ты имеешь полное право оценивать мою работу так, как считаешь нужным. Это твоя профессия.

За те слова я благодарна Тарасовой до сих пор.

* * *

Многолетняя работа с одним и тем же человеком, будь то спортсмен или тренер, неизменно приводит к тому, что начинаешь понимать: ничего нового он уже не скажет. Тарасова и здесь оказалась исключением. Добрая половина моих с ней интервью появилась спонтанно – из случайно возникающих и довольно беспредметных разговоров, которые вдруг становились настолько интересными, что держать их при себе не стал бы ни один уважающий себя журналист. Именно так, например, появилось интервью, которое началось совершенно наглым, по моему разумению, вопросом:

– За что вас не любят?

– А за что меня любить? – последовал встречный вопрос. – Я давно привыкла к тому, что раздражаю всех вокруг себя. Однажды слышала даже такое высказывание: мол, Тарасова совсем обнаглела. Она бы еще хоккейную команду взяла. Так вот я хочу сказать: если почувствую в себе силы и знания, чтобы взять хоккейную команду, сделаю это не задумываясь.

– Вам говорили в лицо то, что говорят за спиной: что вы воруете готовых учеников у других тренеров и благодаря этому завоевываете олимпийские медали?

– В лицо не говорят, но отзвуки доносятся. Но в фигурном катании так было всегда. Кто из тренеров может похвастаться тем, что вырастил фигуриста с детских лет? Разве что Артур Дмитриев с самого начала катался у Тамары Москвиной. Его вторая партнерша Оксана Казакова, с которой Артур стал олимпийским чемпионом в Нагано, много лет каталась у Натальи Павловой. Лена Бережная и Антон Сихарулидзе перешли к Москвиной за два года до Игр-девяносто восемь. Олег Овсянников до того, как уйти к Линичук, был в моей группе, потом у Светланы Алексеевой. Анжелика Крылова начинала у Чайковской. Алексей Ягудин до того, как оказаться у Алексея Мишина, катался у Саши Майорова, Плющенко приехал к Мишину из Волгограда. У Жени Платова было несколько тренеров. Начинал он в Одессе, потом катался у Натальи Дубовой в Москве, потом – у Линичук.

Продолжать можно бесконечно. Так делают все и не только в фигурном катании. К примеру, в хореографическом училище никто не ведет балерину, будь она безумно талантлива, от первой ступени до зрелого возраста. Для этого есть разные педагоги. Вы можете опросить, допросить всех моих спортсменов – никому из них я не предлагала перейти ко мне. Они меня сами выбрали.

– Да, но вы в отличие от многих других тренеров выводите учеников на уровень олимпийского золота. Естественно, это раздражает многих.

– Да. Но кто мог сказать, что в Альбервилле выиграют Марина Климова и Сергей Пономаренко? Никто. Тем более к тому моменту они даже не были чемпионами мира. А Илья Кулик или Паша Грищук с Платовым в Нагано? Ведь даже наш судья – жена президента российской Федерации фигурного катания – ставила Грищук и Платова до последнего танца на второе место. Видимо, есть тренеры, которые умеют делать чемпионов. Причем от остальных их никакая загородка не отделяет – подходи и становись рядом. Почему же никто не подходит?

– Вы думали, начиная тренировать, сколько склок, дрязг и нервотрепки таит в себе профессия тренера в фигурном катании?

– Я вообще об этом не думала. Мне было девятнадцать лет. Но и сейчас считаю, что если работаешь на разрыв аорты, результат обязательно будет. Не может быть так, чтобы не было.

– У вас изменились отношения со Станиславом Жуком после того, как от него к вам перешли Ирина Роднина и Александр Зайцев?

– Конечно. Тот уход ведь был не рядовым. Вопрос решался на уровне спортивного министра и министра обороны. Ушли-то они от знаменитого на весь мир мэтра – к девчонке. Мне было двадцать пять лет, и я до последнего момента не подозревала о планах ребят. Ко мне их привел Саша Горелик и даже не в эту квартиру – в родительскую. Стас, царство ему небесное, очень рано ушел из жизни. Хотя последние годы у него не получалось сделать результат. Возможно, сам делал что-то не так и репутация дурацкая была, но мастером он был выдающимся. Я всегда очень уважительно относилась к профессии тренера. Сама очень много перестрадала и хорошо понимаю, какая тяжесть просто работать. Что касается отношений, то на высшем уровне они между тренерами всегда слегка натянуты.

– Почему? Вам ведь, например, совершенно нечего делить с Москвиной.

– А хоть бы и было что делить. К Москвиной я отношусь особенно. Это – часть моей биографии. Мы всегда были в хороших и ровных отношениях, и ей я могу сказать то, чего не скажу никому другому, – будь то минуты радости, отчаяния или каких-то сомнений. И не только потому, что мне нравится ее работа и ее ученики.

– Вы как-то сказали: «От Тамары я никогда не взяла бы фигуриста».

– Да. Я отдаю себе отчет, сколько Тамара сделала для развития парного катания. Она сделала в нем революцию – открыла совершенно новый уровень. Одушевила его. Когда-то это было – во времена Белоусовой и Протопопова. Но Москвина сделала это на совершенно ином витке истории, где появились такие сложные элементы, которые практически невозможно сочетать с умением выразить музыку, создать образ.

– Когда к вам от Виктора Кудрявцева ушел Илья Кулик, со стороны складывалось впечатление, что отношения между вами и бывшим тренером фигуриста резко похолодели.

– Неправда. Мы же продолжали тренироваться на льду у Кудрявцева, и он сам меня пригласил. А это – показатель. Другое дело, что ему говорили окружающие. Когда уходит ученик – это больно и тяжело. Я это знаю. Но в этом случае тренер всегда тоже виноват. Значит, сам сделал какую-то ошибку. Думаю, понимал это и Виктор. Во всяком случае, наши отношения, которые складывались годами, оказались выше того, взяла я Кулика или не взяла.

– А какие отношения были у вас с Натальей Дубовой?

– Никаких. Я до сих пор считаю, что когда Климову и Пономаренко на российских соревнованиях в Москве вывели вперед Наташи Бестемьяновой и Андрея Букина, это было преждевременно и несправедливо. В этом активно участвовала наша федерация, которая никогда меня не любила, но я никогда не пойму тренера, который неправомочно пользуется такими методами. Тренер не имеет права обещать спортсмену незаслуженные победы.

Когда же Климова и Пономаренко перешли ко мне, наши с Дубовой отношения ухудшились исключительно на почве ревности. Более преданных Дубовой людей, чем Марина и Сергей, трудно себе представить. Но она сама вынудила ребят уйти. А я просто сделала с ними ту работу, которую должна была сделать Дубова.

– Но разве в танцах незаслуженные победы – редкость?

– Разное случается. Но никогда олимпийские чемпионы не были ненастоящими.

– Неужели вы думали точно так же в восьмидесятом году, когда на Играх в Лейк-Плэсиде ваши Ирина Моисеева и Андрей Миненков проиграли Линичук и Карпоносову?

– Сложный вопрос. Моисеева и Миненков были слишком далеко в обязательных танцах. А танцы – это троеборье. Венгры не могли выиграть у советской пары. Класс был не тот.

– Но стали же они чемпионами мира через год.

– Да. За выслугу лет.

– В те времена, помню, многих очень волновал вопрос ваших отношений с Еленой Чайковской. Иногда складывалось впечатление, что вы даже не разговариваете.

– Это как раз нормально. Многие тренеры на соревнованиях как бы отделяются от действительности, от тех, кто стоит рядом, и полностью сосредотачиваются на учениках. Это, наверное, и правильно. Нельзя отвлекаться на разговоры, расплескивать эмоции. Когда я вывожу человека на лед, то вообще не вижу ничего вокруг. С Чайковской у нас бывали разные отношения. Но Лена – мой педагог. А у приличных людей принято помнить своих учителей и почитать их всю жизнь. Благодаря Чайковской я стала тренером, полюбила театр, узнала его изнутри, научилась очень многим вещам и никогда этого не забуду. К моим работам Чайковская всегда относилась предельно строго, и я ей за это благодарна.

– Какой период в ваших отношениях был наиболее тяжелым?

– Когда соперничали Моисеева—Миненков и Линичук—Карпоносов. Я была очень молода, одинока, до всего доходила своим умом и не с кем было даже посоветоваться. У Лены же был муж, который всегда и во всем ее поддерживал. Наверное, тогда я просто не была готова соперничать с ней как тренер. Линичук и Карпоносов не были талантливыми фигуристами. Их победа – это прежде всего талант Чайковской.

– А как вы воспринимаете Линичук-тренера?

– Она – сильный тренер. Грамотный. Очень много времени проводит на льду. Это уважительно. Другое дело, что ее постановки могут нравиться или не нравиться.

– Почему вы не приглашаете к себе нескольких учеников, как это делают многие из ваших коллег?

– Не считаю нужным. Хочу вкладывать свои знания и силы в то, чтобы делать штучный товар. С группами я поработала достаточно. Может быть, поэтому спортсменам со мной очень тяжело. Когда я работала с театром или до этого – с группой, где было два десятка человек, то распределяла все силы между ними. А теперь наваливаюсь всей своей энергией на одного.

– Насколько знаю, это было одной из причин, по которым от вас ушел Кулик, став олимпийским чемпионом?

– Наверное. Я до сих пор не люблю обсуждать эту тему. Я очень его любила и рада, что помогла ему сделать то, на что он был способен. Помогла и себе осуществить мечту – войти в мужское фигурное катание и добиться результата. За время работы с Ильей я очень многое узнала и благодаря ему не боюсь тренировать одиночников любого уровня…

* * *

В домашней обстановке я впервые по-настоящему наблюдала Тарасову именно в период ее работы с Куликом в американском Мальборо. Сама я попала туда почти случайно – возвращалась из хоккейной командировки через Бостон, и Тарасова, узнав о моем маршруте, предложила на три дня заехать к ней погостить.

В доме тренера в тот период жили Марина Климова и Сергей Пономаренко, Елена Чайковская, из Нью-Йорка то и дело наезжали друзья, по соседству обитала семья замечательного тренера Эдуарда Плинера, трижды в день из дома напротив приходил столоваться Кулик. Готовили по очереди, убирали тоже. Мне отвели диван в проходной гостиной, и в один из дней я проснулась от странных, едва ощутимых прикосновений к лицу. Открыв глаза, поспешила их закрыть, в полной уверенности, что за ужином явно перебрала со спиртным: по всей комнате от пола до потолка густым покрывалом колыхался белоснежный шлейф из бабочек-капустниц. В эту же минуту откуда-то сверху раздались истерические икания: по лестнице, давясь от смеха, в пижамных панталонах спускалась Климова:

– Это же капуста декоративная, которую Татьяна Анатольевна вместо домашних цветов купила… Я еще неделю назад заметила, что ее почти всю гусеницы сожрали… А сейчас они, получается, вылупились…

Открыв балконную дверь и гоняя бабочек по комнате, чтобы успеть навести порядок в доме к возвращению Тарасовой с утренней тренировки, мы обе чуть не угодили под здоровенную и порядком гнилую хеллоуиновскую тыкву, рухнувшую на нашу территорию со второго соседского этажа.

Наконец все было вычищено, но дню, видимо, было предназначено стать анекдотичным до абсурда: после обеда Тарасовой пришло в голову завезти нас с Чайковской в огромный стоковый магазин всевозможного барахла, чтобы шопингом убить время, которое сама Татьяна должна была провести на катке с Куликом. В огромном и совершенно пустом от посетителей помещении типа ангара, уставленного бесконечными стеллажами и вешалками, Чайковская принялась примерять шляпы, забыв о том, что на макушку надеты солнцезащитные очки. В какой-то момент очки упали на пол вместе с очередным головным убором, следом туда же свалилась вся вешалка.

Картина получилась живописной: ползая на четвереньках по полу в поисках очков, Чайковская без передышки сыпала комментариями в свой же адрес:

– Вот дура-то старая, совсем из ума выжила! Ну это же надо такое устроить!

Отдельные фразы были настолько шедевральными, что я могла только с тоской констатировать, что никогда в жизни не решусь опубликовать их даже частично. Когда очки наконец были найдены, а их взмыленная и разлохмаченная хозяйка, тяжело пыхтя, поднялась с пола, мы обе вдруг заметили совершенно обалдевшую, средних лет американку по другую сторону стеллажа. Частично оправившись от шока, она вдруг сдавленно воскликнула по-русски:

– Елена Анатольевна! Чайковская! Вы были моим кумиром всю жизнь!!!

Из магазина мы вылетели пулей и вплоть до вечера ржали так, что начало сводить мышцы живота. Я уже было совсем уверовала, что вот такая вот игриво-пионерская обстановка в тарасовском доме – и есть норма, как грянул гром.

После ужина я вытащила Кулика на интервью, которое затянулось на полтора часа. В разгар беседы в комнате появилась разъяренная Тарасова:

– Ты говорила, что на интервью тебе нужно тридцать минут. Илья, немедленно спать! Немедленно!

Желание не попадаться тренеру на глаза преследовало меня все последующие сутки. Кулика, как мне показалось, тоже. Он был непривычно тих, покладист и даже почти ничего не ел за обедом – убежал отдыхать. Вечером следующего дня Тарасова уехала в Нью-Йорк на телевизионное интервью. В час ночи раздался звонок:

– Извини, что поздно. Но я заметила, что ты никогда не ложишься раньше двух, потому и звоню. Илюшка сегодня солянку есть не стал. Будь добра, достань из холодильника курицу – бульон ему сварить…

Эта всепоглощающая забота порой казалась мне необъяснимой. Поведение Кулика, прекрасно понимавшего, что именно он – центр тарасовской вселенной, иногда было откровенно провоцирующим конфликт, чтобы не сказать – хамским. Он мог психануть и уйти с тренировки, если Тарасова задерживалась с выходом на лед хотя бы на минуту. Один раз, разругавшись с тренером из-за того, что никак не может сделать четверной прыжок, демонстративно отказался ужинать. Лишь приоткрыл входную дверь, со словами: «Татьяна Анатольевна, ваша стирка!» швырнул в прихожую туго набитый пластиковый пакет и тут же удалился.

– Почему вы это терпите? – не удержалась я.

– Так надо, – последовал лаконичный ответ. – Он работает как проклятый. И очень устал. Не обращай внимания, бывает…

Не обращать внимания у меня не получилось. Поэтому утром следующего дня, усевшись в машину к Кулику, чтобы вместе с ним отправиться на тренировку, я устроила спортсмену форменную выволочку. Он невозмутимо все выслушал и очень по-взрослому вдруг сказал:

– Неужели вы не понимаете, что я и сам могу приготовить еду, все постирать. Но Татьяне нравится чувствовать, что она полностью контролирует всю мою жизнь. Это нужно ей, а не мне. Так что я просто играю по правилам. По ее правилам. И вообще это не имеет никакого отношения к работе.

Тот кратковременный визит стал для меня еще одним уроком, суть которого была проста: «Можешь помочь – помоги. Но ни в коем случае не мешай, не создавай проблем, не лезь с комментариями в налаженный быт и распорядок. Потому что путь к достижению цели расписан по минутам».

* * *

Пятью годами позже я точно так же оказалась в другом тарасовском доме – в Симсбери. Там жили уже другие спортсмены и точно так же в воздухе витала забота, а непрерывный поток самой разнообразной информации исподволь ложился на мозги.

– В закипевший бульон, помимо луковицы, нужно обязательно добавлять сырой помидор. Он забирает из мяса все ненужное. Рыбу мы сегодня готовим так: немного оливкового масла, немного лимонного сока – через пять минут можно снимать с огня. Виталик, ты что там отгребаешь с тарелки? Если бы у меня было время, я бы подробно рассказала, почему сейчас тебе нужно есть именно это, чтобы нормально тренироваться. Или дала бы книжку, в которой умными людьми все про это написано. Но времени у меня нет, а книжек ты не читаешь. Поэтому, будь добр, поверь мне на слово. Быстро все съел – и отдыхать!

Я долго не могла понять, почему многие из тарасовских спортсменов, которых тренер до такой степени окружает собой, стараясь предусмотреть каждый шаг и выполнить любой каприз, резко рвут отношения, как только работа завершена. Хотя ничего удивительного, наверное, в этом нет. Круглосуточный контроль и вынужденная необходимость ежеминутно соответствовать максимально высоким требованиям утомляют психику гораздо больше, чем любые, даже самые тяжелые, тренировки.

Спустя год или два после Игр в Солт-Лейк-Сити я как-то разговорилась об этом с сестрой Татьяны. Галя всю жизнь проработала в школе; когда заболел отец, непрерывно находилась при нем, по возможности выбиралась как на хоккей, так и на фигурное катание, не пропускала ни одной трансляции. А тут вдруг сказала:

– Мы ведь с мамой телевизор включаем, когда Танины ребята на соревнованиях выступают, совсем не для того, чтобы фигурное катание посмотреть. А чтобы увидеть, как там Таня, в каком состоянии… В школе совсем другая работа. Там от детей всего добиваешься любовью, мягкостью. А в спорте так не бывает. Одному богу известно, чего это стоит – готовить человека для того, чтобы он стал лучшим в мире. Тренер ведь насилует спортсменов на каждой тренировке. Выворачивает их наизнанку. И себя насилует каждодневно. Какая уж тут любовь? Периодически у нас в семье возникают разговоры: может, хватит? Ну, еще одна Олимпиада, еще одни соревнования. Жизнь-то проходит… А с другой стороны, чем она будет заниматься, если лишится этого? Для нее же именно эта работа и есть жизнь. Как была для отца…

Все спортсмены Тарасовой, с которыми мне приходилось встречаться на протяжении доброго десятка лет, в один голос твердили: «Когда Татьяна стоит у борта, ощущение – как за каменной стеной. От которой исходит совершенно непоколебимая уверенность».

На вопрос:

– Откуда это у вас? – Тарасова как-то ответила:

– Да не от меня эта уверенность исходит, а от них самих. Конечно, я тоже в них уверена. Потому что к моменту главного старта уже столько перепахано… Трясусь вся – мало ли что может быть, – но все-таки результат закладывается на тренировке. Я всегда придерживалась принципа: вышел на лед – надо делать все, что ты можешь. А вот потом – будь что будет. Но сделать ты должен все.

– Вы прилагаете какие-то усилия к тому, чтобы скрыть от учеников, что тоже волнуетесь?

– Ну да, таблетки успокоительные горстями глотаю. Когда катался Леша Ягудин, он, видимо, чувствовал, до какой степени я за него переживаю. Поэтому перед выступлением просто не смотрел в мою сторону. Мы даже на тренировках не разговаривали.

– Совсем?

– Можно ничего не говорить, но есть глаза, руки, чехлы, салфетки, вода… Все это должно быть у тебя с собой, и ты должен знать, когда и что дать спортсмену. Задержать его у борта, если чувствуешь, что это нужно, или, наоборот, отправить кататься.

А вот Саше Коэн нужно было обязательно сказать какие-то слова. Когда ее объявляли, она поворачивалась ко мне лицом, ее глазищи оказывались напротив моих, и я говорила ей фразу, которую иногда готовила несколько дней. Говорила всегда по-русски.

Я ее часто спрашивала, когда мы работали вместе: «Ты, наверное, меня не понимаешь?» Не думаю, что понимала стопроцентно, но, возможно, это и лучше. Иногда на нервной почве такое спортсмену скажешь…

Я слушала Тарасову, а на языке предательски вертелся один-единственный вопрос: что сказал бы ее отец, не мысливший себе работы на какую-то другую страну, кроме своей собственной? Понял бы? Поддержал?

Словно почувствовав это, Тарасова замолчала. Потом заговорила снова:

– Однажды, когда мне было тридцать лет, меня послали в командировку в Италию работать, как мы говорили, «за еду». За тридцать процентов суточных. Директор клуба был миллионер, владелец большой, раскиданной по Европе сети ювелирных магазинов. Мы, кстати, дружим до сих пор. Каток он построил для своей дочери. Постоянно сам приходил на тренировки, видел, как я работала по десять часов в день – ставила программы всем кому ни попадя, какая у меня была дисциплина. И совершенно неожиданно предложил: «Оставайся. Каток будет твоим. Двенадцатикомнатный дом тоже. Я уверен, что ты станешь тренером, к которому будут съезжаться в Италию со всего мира».

Я настолько перепугалась, что готова была собрать вещи и немедленно уехать. Не могла даже подумать, чтобы опозорить свою семью, оставшись за границей. Стала говорить что-то вроде того, что очень люблю свою родину. Он не понял: «Тебе же никто не запрещает продолжать ее любить?» И я честно призналась: «Понимаешь, у меня там папа. Если останусь, его сразу выгонят из армии[4] и посадят в тюрьму. И он вынужден будет проклясть меня. В общем, это невозможно».

Папу ведь самого звали в НХЛ, в «Рейнджерс». Предлагали контракт на три миллиона долларов. Это все равно что сейчас – десять. Тогда он уже не работал, его никуда не приглашали, не показывали по телевизору. О письме из НХЛ узнал спустя полтора года после того, как оно было получено спорткомитетом. А американцам ответили, что Тарасов – совсем больной, ходить не может.

Когда он уже действительно тяжело заболел, однажды вдруг спросил: «Дочка, а почему ты мне не посоветовала туда поехать?» Я даже растерялась: «А ты, пап, спрашивал разве?»

– Думаете, он смог бы там работать?

– Я думаю о другом. Если бы он поехал, он не умер бы так – врачи не занесли бы ему смертельную инфекцию. Возможно, до сих пор ездил бы на машине – и тренировал бы там русских мальчишек. Но кто же знал, что так быстро все поменяется…

Меня часто спрашивают, почему я столько лет работала не в России. Не станешь же всем объяснять, что у меня нет краника, из которого течет нефть. Выходишь на лед на своих ногах – на толстых и больных – и работаешь. Когда я готовила к Олимпийским играм Ягудина, получала от спорткомитета стипендию – шесть тысяч рублей в месяц. Примерно тогда же сестра ходила в собес, и ей сказали, что моя пенсия будет составлять чуть больше трех тысяч рублей.

– Вы когда-нибудь думали о том, что не имеете права проиграть?

– О том, что «не имею права», – нет. Просто когда столько лет на стольких Олимпиадах выигрываешь золото, это создает очень высокую мотивацию. А с высокой мотивацией тяжело жить. Потому что для тебя уже не существует никакого другого места, кроме первого. Это – постоянный стресс. Мне даже пришлось провести с собой большую психологическую работу. Убедить себя в том, что так жить нельзя.

– Удалось?

– По крайней мере, сейчас я получаю большое удовольствие от своей профессии. Пытаюсь вытащить все самое лучшее, что есть в моих спортсменах. Мне кажется, что все, что я делаю, – делаю правильно. Почему мне везет? Не знаю. Может, потому что меня на Олимпийских играх покрестили?

– Где именно?

– В Альбервилле. Прямо в Олимпийской деревне. Когда я туда приехала с Мариной Климовой и Сережей Пономаренко, то первым, кого встретила, был русский батюшка. Он мне вдруг говорит: «Я большой ваш поклонник, Татьяна Анатольевна». Я его и попросила: «Молитесь за нас, батюшка! Мои – лучше всех! Но выиграть не представляется никакой возможности. Потому что мы – во Франции. И главные соперники – французы».

Он спросил: «Вы крещеная?» А какая я могла быть крещеная, когда папа убежденным атеистом был, членом партии? Но тогда сказала: «Если мои выиграют, я обязательно покрещусь».

Он пришел в десять утра – на следующий день после того, как Климова и Пономаренко стали чемпионами. И повел меня креститься. Народу собралось…

– О чем вы думали в момент крещения?

– О том, что Бог, видимо, действительно есть. Победа Климовой и Пономаренко была ведь в самом деле почти нереальной. Но справедливой. А я люблю, когда все справедливо. Мне непонятно, например, почему Леше Ягудину за победу в Солт-Лейк-Сити не дали орден. Только потому, что меня не любят те, кто составлял наградные списки? Я-то – ладно! Но Ягудин, чью победу, уверена, будут помнить еще многие годы… Что, в России кто-то стал бы несчастнее, если бы этому парню в его звездный час дали орден той страны, которую он прославил на весь мир? Вы не представляете, что творилось в Канаде, когда его провожали из любительского спорта. Люди на коленях стояли. И плакали в голос – так, что волосы дыбом вставали…

* * *

Следующие четыре года после олимпийской победы Алексея Ягудина для Тарасовой оказались не самыми удачными. В самом конце 2003-го от нее ушла Саша Коэн, которой пророчили совершенно блистательное будущее. В декабре 2005-го – всего за два месяца до Игр-2006 – Тарасова сама отказалась от работы с японкой Шизукой Аракавой. Внешне все происходило легко и без надрыва. Но в Турине, когда Аракава, обыграв Коэн, стала олимпийской чемпионкой и сразу после награждения в окружении высоких спортивных чиновников Японии неожиданно подошла к Тарасовой – поблагодарить, та, искренне поздравив бывшую подопечную, вдруг с горечью сказала мне:

– Я уже не могла продолжать с ней работать. Видимо, во мне закончилось терпение. А без этого качества работать тренером бессмысленно. Результата не будет. Что ж, видимо, именно так мне было суждено заплатить за все предыдущие успехи. Это больно…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава X. Татьяна Михайловна Троепольская

Из книги Федор Волков. Его жизнь в связи с историей русской театральной старины автора Ярцев Алексей Алексеевич

Глава X. Татьяна Михайловна Троепольская Первые русские актрисы. – Т. М. Троепольская. – Ее сценическая деятельность, амплуа и отзывы об ее игре. – Смерть ТроепольскойРусская женщина выступила на подмостки сцены как драматическая актриса почти в одно время с


ТАРАСОВА АЛЛА

Из книги Как уходили кумиры. Последние дни и часы народных любимцев автора Раззаков Федор

ТАРАСОВА АЛЛА ТАРАСОВА АЛЛА (актриса театра, кино: «Раскольников» (1923), «Кто ты такой?» (1927), «Мечтатели», «Гроза» (оба – 1934), «Петр I» (1937, 1939), «Бабы» (1940), «Без вины виноватые» (1945), «На дне» (1952), «Анна Каренина» (ф/с, 1953) и др.; скончалась от саркомы мозга 5 апреля 1973 года на 76-м году


ТАРАСОВА Алла

Из книги Память, согревающая сердца автора Раззаков Федор

ТАРАСОВА Алла ТАРАСОВА Алла (актриса театра, кино: «Раскольников» (1923), «Кто ты такой?» (1927), «Василисина победа» (1928; главная роль – Василиса), «Мечтатели» (Наталья Творогова), «Гроза» (главная роль – Катерина Петровна Кабанова) (оба – 1934), «Петр I» (1937–1938; Екатерина I), «Бабы»


В прицеле Тарасова

Из книги Владислав Третьяк. Легенда №20 автора Раззаков Федор

В прицеле Тарасова   Виталий Георгиевич Ерфилов много времени уделял Третьяку, прекрасно отдавая себе отчет, что хороший вратарь — это полкоманды. Поэтому он специально водил Владислава на решающие матчи регулярного чемпионата СССР и садился с ним за воротами, чтобы по


Время Чернышева, или За что Тарасова убрали из сборной

Из книги Анатолий Тарасов. Битва железных тренеров автора Раззаков Федор

Время Чернышева, или За что Тарасова убрали из сборной   Первым хоккейным тренером-чемпионом в СССР был Аркадий Чернышев. Это он привел свою команду, московское «Динамо», к золотым медалям на первом чемпионате СССР по хоккею с шайбой в сезоне 1946/1947 годов. Правда, это


Время Тарасова: поражение

Из книги Поколение одиночек автора Бондаренко Владимир Григорьевич

Время Тарасова: поражение Приход Тарасова к руководству сборной совпал по времени с периодом, когда канадцы окончательно перестали воспринимать советских хоккеистов как дерзких учеников. И когда осенью 1957 года канадцы пригласили сборную Москвы (а фактически сборную


Байки Тарасова

Из книги Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. Том 3. С-Я автора Фокин Павел Евгеньевич

Байки Тарасова Тарасов написал несколько книг, в которых поведал миру о своем нелегком тренерском труде, а также рассказал о взаимоотношениях с хоккеистами: где-то простых, где-то сложных. Причем многие из этих игроков, о ком рассказывал Тарасов, позднее опровергали эти


Женсовет Тарасова

Из книги Анатолий Тарасов автора Горбунов А.

Женсовет Тарасова У тренера Тарасова было много различных нововведений (как сказали бы сейчас — ноу-хау). Например, в ЦСКА он изобрел так называемый женсовет: неофициальный орган, в который вошли жены игроков армейского клуба. Сделано это было не случайно, а с прицелом.


Чернышев против Тарасова… в кино

Из книги автора

Чернышев против Тарасова… в кино Как ни странно, но, несмотря на прекрасные результаты сборной, Чернышев и Тарасов не особенно ладили друг с другом. Говорят, что Тарасов называл своего партнера по сборной «художником» (нечто вроде «ботаника» сегодня), а иногда и


«Система» Тарасова

Из книги автора

«Система» Тарасова На венском чемпионате в 1967 году Тарасов и Чернышев опробовали новинку — так называемую «систему». Что это такое? Так называлось новое построение атаки — эшелонированное. При этой «системе» двое нападающих активно атаковали двумя рядами, и тем самым


Сборная без Тарасова

Из книги автора

Сборная без Тарасова Спустя два месяца после Олимпиады должен был пройти очередной чемпионат мира и Европы. На этот раз принимать его предстояло столице Чехословакии городу Праге, что внесло существенные коррективы в существование тарасовской суперпятерки — она была


«Телега» на Тарасова, или Хук с правой в исполнении Боброва

Из книги автора

«Телега» на Тарасова, или Хук с правой в исполнении Боброва После поражения в Суперсерии в советских спортивных кругах вновь возникли разговоры о том, чтобы сменить руководство сборной. Снова всплыли фамилии Тарасова и Чернышева, тем более что тарасовский ЦСКА осенью


Тринадцатая глава. Татьяна Реброва

Из книги автора

Тринадцатая глава. Татьяна Реброва Татьяна Анатольевна Реброва родилась 7 июня 1 947 года в городе Игарка Красноярского края. Свой крутой сибирский характер сохранила и поныне. Стихи пишет с детства. Окончила Литературный институт имени Горького. Работала старшим


ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ А. В. ТАРАСОВА

Из книги автора

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ А. В. ТАРАСОВА 1918, 10 декабря — в Москве родился Анатолий Тарасов.1923, 8 июня — родился Юрий Тарасов.1930, сентябрь — Толя записался в детско-юношескую школу московского «Динамо».1934, 25 ноября — Тарасову присвоена квалификация по