18

18

Я участвую в нескольких фильмах, один из которых снимается в Японии, два в Югославии и один на Корсике.

Жорж уезжает в Голливуд, где будет сниматься с балетом Ролана Пети в «Хрустальном башмачке» – Лесли Карон в главной роли. Он приглашает меня приехать туда к нему в отпуск. Если я поеду в Голливуд без официального приглашения, могут подумать, что я приехал в надежде получить контракт. Мне этого не хотелось, но я все же поехал. В Нью-Йорке нужно сделать пересадку на внутреннюю линию. Предстояло шесть часов ожидания. Ко мне бросаются фоторепортеры. Но не потому, что я очень известен в США, просто авиакомпании сообщают фамилии V.I.P.[39] А в самолете Париж – Нью-Йорк не оказалось другой персоны, которая могла бы заинтересовать прессу. Мне задают вопросы:

– Вы останетесь в Нью-Йорке?

– Да.

– Подождите минутку, мы приведем журналистов.

Но я сбежал. На такси я добрался до города, снял номер в отеле, принял душ и вышел побродить. Никто меня не останавливал. Только одного негра я, кажется, заинтересовал. Он подошел ко мне и спросил, французский ли на мне костюм. Я был разочарован, потому что считал, что одет как американец.

На внутренних линиях персонал не предупреждает, кто находится в самолете. Жорж встретил меня в зале прибытия. Он снял с друзьями дом в обычном квартале. В Голливуде я провожу время, занимаясь хозяйственными делами, готовлю для всех, мою посуду. Я никуда не выхожу, бываю разве что у Ролана Пети, у которого есть бассейн. Я съездил только в Салтон-Си и Сан-Франциско.

Когда я захожу в магазины за покупками, меня спрашивают:

– Вы француз?

– Да.

– Вы работаете в МГМ, как и ваши товарищи?

– Нет.

– А чем вы занимаетесь?

– Живописью.

Жорж удивлялся, что торговцы помогали мне донести покупки до самого дома. Здесь это не принято. Поскольку дом находился близко от рынка, я не мог даже воспользоваться машиной Жоржа. Впрочем, я вообще не осмелился бы сесть за руль. Огромный поток машин и многочисленные ремни приводили меня в ужас: я боялся в них запутаться.

Пришла телеграмма от Эдуара Дермита. Жан очень болен, у него инфаркт. Я срочно возвращаюсь в Париж. Близкая подруга Жана превратила свой дом в клинику. Лифтом пользоваться запрещено, чтобы избежать шума. В доме постоянно находятся медсестры, врачи. Мне не разрешили свидание сразу же по прибытии. Жан знает, что я в Голливуде, и мое возвращение может быть для него потрясением. Я в смятении и тревоге.

Наконец на следующий день мне разрешили его повидать. Жану объясняют, что мне пришлось вернуться из-за срочной работы. Он лежит совершенно неподвижно: ему нельзя даже шевельнуть головой. Он улыбается.

– Они снова сделают меня наркоманом, – говорит он, – мне колют морфий.

Врач отвел меня в сторону, чтобы успокоить. Он объяснил, что ежедневно снижает дозы и скоро в шприце не будет ни одной капли морфия.

Жан разговаривает, шутит. Какое мужество! Прикованный к постели, он по-прежнему элегантен и благороден.

В мельчайших своих поступках он остается поэтом. Я сказал ему об этом. Он снова улыбнулся:

– Моя мать сказала однажды: «Не знаю, как мне удалось родить поэта, это очень трудно».

Профессор Сулье просил меня не позволять ему много говорить. И я, будучи по натуре неразговорчивым, вынужден говорить, чтобы ему приходилось только слушать. Я рассказываю ему о Пике, где я видел, как ящерицы, эти пугливые животные, которые обычно не подпускают человека близко к себе, взбираются на ногу посетителя и позволяют гладить себя тросточкой.

– А помнишь, на острове Самоа ты загорал совершенно обнаженным и заснул. А когда проснулся, перед тобой стоял молодой англичанин. Твое тело облепили ящерицы, кузнечики, бабочки, а мужские достоинства были прикрыты книгой, которую англичанин положил для приличия. Эта принадлежавшая ему книга была твоя пьеса «Орфей».

После длительного восстановительного периода по совету врача Жан поехал в горы. Оттуда он прислал мне стихотворение.

Открытка на память

Под снегом зимородок спит.

Где? Угадайте. Сам не знаю.

В таверне «Серна Золотая»

Нам зимовать судьба велит.

Рассвет над горною грядою

Снег в белый бархат обратил.

И в синь небес, мой друг, с тобою

Взлетели мы без всяких крыл.

Пока мы там с тобой парили,

Смертельный холод нас сковал,

И души медленно застыли, —

В них крокус майский крепко спал.

Но зимородок вновь проснется —

Весенний крокус снег пробьет,

И путь к тебе опять найдет

Мой крик, что из груди несется.

Жорж мечтает поставить балет. Я посоветовал ему найти сюжет, который раскрывался бы в нескольких, отличающихся друг от друга, балетах. Он согласился, но не мог найти тему. Я предложил сюжет «Ученика факира» и посоветовал найти опытного литератора для написания текста. Вскоре после этого я уехал в Италию на съемки в «Белых ночах» у Висконти. Роль небольшая, но какое несравненное счастье работать у этого великого режиссера! К тому же он мой друг! Когда он бывает в Париже, всегда подает мне весточку. Однажды за ужином он рассказал, что ищет актера для своего будущего фильма. Я перечислил ему фамилии актеров. Безрезультатно.

– Назови мне звезду, которая воплощала бы твой персонаж, – говорю я ему, – чтобы я представил себе тип нужного актера.

– Ты, – ответил он.

– Тогда почему ты не предлагаешь мне сниматься?

– Потому что это небольшая роль.

– У тебя не бывает небольших ролей. Я согласен.

Во время съемок я получил письмо от Жоржа. Он просил письменно изложить сюжет «Ученика факира», прежде чем он будет договариваться с автором. Я нацарапал сюжет и поясняющие его тексты песен, сделав пометку, что это только наброски и нужно найти талантливого человека, который напишет настоящий сценарий.

Вскоре я возвратился в Париж. Жорж обратился к талантливому американскому музыканту Джеффу Дэвису с просьбой написать музыку к будущему спектаклю.

– Так ты отнес кому-нибудь сюжет?

– Нет. Мы с Джеффом Дэвисом решили, что ты очень хорошо написал. Мы поставим спектакль по твоему сценарию.

– Но я же не писатель.

– Джефф уже начал сочинять музыку. То, что ты написал, превосходно.

– Нужно по крайней мере внести исправления, отредактировать…

И вот помимо воли я стал автором музыкальной комедии!

Снова мне пришлось уехать на съемки. На этот раз в Югославию. Там я получил письмо от Жоржа, в котором он просил меня нарисовать эскизы костюмов. Это было нелегко сделать, потому что костюмы должны были полностью трансформироваться, превращаться в другие на глазах у зрителей. Я нарисовал эскизы и послал их Жоржу, советуя обратиться к хорошему дизайнеру. По возвращении я узнал, что оставили мои эскизы. То же самое получилось с декорациями и с афишей. Постепенно весь спектакль оказался на мне, поскольку меня попросили быть режиссером и распорядителем. Я потерял на этом кучу денег, хотя зал был все время полным и спектакль пользовался большим успехом. Дело в том, что у меня нет чувства меры, я не коммерсант. Были задействованы оркестр из пятидесяти музыкантов и большая балетная труппа, некоторых исполнителей специально пригласили из Америки. Кроме того, декорации и костюмы изготовили в неописуемом количестве. Я купил также для этого спектакля номера иллюзионистов (так я узнал, что все покупается…).

Словом, даже при полных залах мы терпели убытки. К счастью, спектакли продлились всего два месяца и получили благоприятные отзывы иностранной критики – американской, немецкой, английской. Французская критика упрекала меня в том, что я заставил петь танцоров, а петь они якобы не умеют. В качестве доказательства обратного я приведу только один пример. Моя звезда, профессиональная танцовщица Николь Круазиль с тех пор с большим успехом выступает как певица.

Во время репетиций этой музыкальной комедии со мной приключилась любопытная история.

Когда я вернулся в Марн, моя экономка Элоди рассказала, что мне несколько раз звонил какой-то барон.

– Я не знаю никакого барона.

– Это барон де Р.

– Я не знаком с бароном де Р.

– Насколько я поняла, речь идет о нотариальном деле.

– В таком случае нотариус мне сообщит.

Как-то утром, когда я был дома, позвонил барон и сказал, что хочет со мной встретиться.

Я объяснил, что у меня много работы и я совершенно не располагаю свободным временем. Тогда он рассказал невероятную историю. Только что умер его брат, а дочь барона де Р. – единственная наследница. Она получит по наследству миллиард при условии, если выйдет за меня замуж.

– Что?! – воскликнул я.

– Мой брат ненавидел мою дочь. Он знал, что она не любит актеров, и вас в частности. Он хотел над ней посмеяться.

– Но, месье, я вовсе не намерен жениться.

– Вы получите пятьсот миллионов и разведетесь потом, если захотите. Моя дочь будет этому только рада.

У меня такое впечатление, что я участвую в каком-то смешном спектакле. Может быть, это шутка? Чтобы убедиться в этом, я соглашаюсь встретиться с бароном на следующий день в перерыве между двумя сценами «Ученика факира».

Я рассказал эту историю коллегам. Мы решили, что я приму барона в кабинете, отделенном от соседнего помещения тонкой, не доходящей до потолка перегородкой. Мои товарищи будут в соседней комнате, оттуда все слышно.

Появился барон, он представил меня своей дочери. Он очень высокий – почти гигант, довольно элегантный, с тщательно подстриженными седыми волосами и усами. У дочери вид не очень утонченный, несмотря на тщетные попытки придать своим манерам изящество и благородство.

Барон повторил то, что уже рассказал мне по телефону.

– Но я не хочу выходить замуж за этого господина, – говорит его дочь очень высокомерно.

– Успокойтесь, – отвечаю я. – У меня тоже нет намерения жениться.

– Папа, ты выставляешь меня в смешном свете. Пойдем.

Остолбеневший, я присутствую при ссоре между отцом и дочерью. Барон доходит до того, что дает ей пощечину. Очень сухо я попросил их удалиться.

Мои товарищи вышли из соседней комнаты, и мы все вместе долго смеялись. Без сомнения, речь шла о каком-то мошенничестве. Жаль, что я так и не узнал, как закончилась бы эта история, прими я предложение.

– Ты прав, – сказал Ален Нобис, работавший у меня ассистентом режиссера, – этот барон похож на бывшего лейтенанта Ставиского[40].

А эти пятьсот миллионов хорошо поправили бы мои дела, потому что после «Ученика факира» у меня был трудный период – как в области финансов, так и в работе.

Театр «Амбассадёр» предложил мне пьесу Уильяма Гибсона «Двое на качелях». Луизе де Вильморен заказали сделать французский вариант. Поскольку в пьесе только два персонажа, я отказываюсь быть режиссером. Называю имя Лукино Висконти. «Он никогда не согласится!» – отвечают мне.

Но он согласился. Может быть, из дружбы, может быть, потому, что я согласился играть в «Белых ночах». Я испытываю великое счастье снова работать под его руководством и не устаю восхищаться его гениальностью. Анни Жирардо, игравшая женскую роль, проявляла такой же энтузиазм, как и я. Лукино одинаково хорошо давал указания по мужской и по женской роли. Он без конца находил для нас бесподобные детали. Он фантастический актер, и я почти сожалел, что он сам не играет эту роль, настолько он был в ней удивителен, настолько воплощал персонаж. Он был также автором декораций.

Спектакль имел большой успех на премьере, но в последующие дни билеты продавались плохо. Благодаря Анни Жирардо все уладилось. В своих статьях критики провозгласили ее новой Режан. После этих статей «Пари-Матч» дал репортаж на трех страницах об Анни, новой Режан. На следующий день зал был полон. Предварительная продажа билетов шла хорошо.

Анни – замечательная партнерша на сцене и прекрасный товарищ в жизни. Я никогда не встречал такой актрисы. Точная, собранная, дисциплинированная, она всегда следовала режиссерским указаниям и никогда не пыталась выиграть за счет своего партнера. Хотя необходимость играть каждый вечер одну и ту же роль ее огорчала, она выкладывалась полностью на каждом представлении.

В одной из сцен я должен был сладострастно целовать ее, чтобы она спросила: «Сколько дней вы постились?» Это вызывало смех. На одном представлении наши зубы столкнулись с таким стуком, что в зале наступила мертвая тишина. Мы оба серьезно испугались за свои зубы.

Пока я был занят в этой пьесе, жизнь меня не баловала. У меня был трудный финансовый период. Кроме того, заболел брат. Его врач сказал, что брату осталось жить полгода. Я забрал его к себе. Дом в Марне был идеальным местом: одноэтажный, окруженный садом, недалеко от Парижа.

В это же время Жорж ушел из дома. Я заметил, что он стал каким-то другим: печальным, озабоченным. Я с улыбкой спросил, не влюблен ли он? Он разрыдался – я попал в точку. Я обнял его, стараясь утешить.

– Чего же ты плачешь? Это замечательно – любить, я помогу тебе быть счастливым. Если бы ты заболел, я бы тебя лечил. Так вот, считай, что я тебя лечу.

– Ну а тебя, тебя кто будет лечить?

– Мне никто не нужен. Я сильный. Этот дом твой, Жорж. Ты можешь принимать кого хочешь.

И все-таки он ушел.

Я ощутил пустоту. Я строил этот дом в надежде на то, что ему здесь понравится. Очень трудолюбивый, он привносил в жизнь дома в Марне свет и солнце. Я относился к нему, как к младшему брату. Возможно, я хотел стать для него тем, кем был для меня Жан. Но я не был Жаном Кокто, я не обладал ни его культурой, ни его умом, ни его гениальностью.

Жан Маре, Мария Шелл и Марчелло Мастроянни на съемках фильма Лукино Висконти «Белые ночи» по мотивам романа Достоевского

По окончании представлений «Рыцарей Круглого стола», первой настоящей пьесы Жана Кокто, которую я сыграл, я говорил себе: «Нужно платить, платить, платить». Так вот, очевидно, я платил за то, чем я был в жизни. Возможно, это была расплата за ту боль, которую я причинил Жану. Я написал ему об этом. Он ответил, что я никогда не причинил ему ни малейшей боли и; если я хочу, он бросит все и приедет. Жан был на юге Франции. Я знал, что он завершает там большую работу, поэтому ответил, что он доставит мне огромную радость, если приедет на один-два месяца в Марн, когда закончит свой труд.

Он написал, что это невозможно.

Вечером я ужинаю со своим больным, то есть с моим братом Анри, с матерью и племянницами. Потом смотрю телевизор, смотрю, но ничего не вижу, ничего не слышу. Отправляясь спать, иду в свою комнату, но не останавливаюсь там. Сам не зная зачем, прохожу в комнату Жоржа.

У меня нет никакого желания выходить из дома, но пока я так думаю, ноги несут меня в мою комнату, я одеваюсь, выхожу, сажусь в машину. Машина с открытым верхом, и я надеюсь, что воздух меня освежит. Включаю радио и медленно еду без всякой цели. Я в Париже. До площади Согласия я не думаю о том, куда еду. Я думаю о Жорже. Где он? В Канне. Мне хотелось, чтобы он был счастлив. Клянусь, это правда. Неужели я лгу самому себе? Не думаю, и все-таки мне грустно. Я запрещаю себе грустить.

Ну, если бы в восемнадцать лет я проснулся утром в своем собственном доме, который люблю, стоящем без фундамента на естественном зеленом ковре, с бассейном, художественной мастерской, если бы у меня была эта машина, в которой я еду сейчас, известное имя, роли, был бы я грустным? Нет… Значит… Значит, просто мне не восемнадцать лет.

На углу улиц Сент-Оноре и Сен-Рош я зашел в знакомый бар, заказал виски. Чувствую себя неловко, оттого что я здесь один. Я уже жалею, что зашел. Хочу уйти, но не ухожу. На меня посматривают с любопытством. В конце концов, я возвращаюсь в Марн. Перед тем, как лечь спать, звоню Мадлен, подруге Жоржа, у которой он живет. Она, кажется, обрадовалась, услышав мой голос.

– Я звоню, чтобы поздравить тебя с праздником, завтра праздник святой Магдалины.

Она передает трубку Жоржу. Разговор не клеится, то и дело возникают длинные паузы. Он снова передает трубку Мадлен. Она посоветовала мне выпить скотч. Они с Жоржем тоже выпьют. Таким образом, мысленно мы выпьем вместе. Я пообещал и повесил трубку, погасил свет. Чтобы заснуть, я грежу наяву до тех пор, пока смогу грезить во сне. Мой сон наяву странен, и мне нечем гордиться. Мне даже стыдно. Это сон плохого актеришки. Я представляю себе, что снова звоню Мадлен и заявляю, что в честь ее праздника я кончаю жизнь самоубийством. В ответ я слышу:

– Что? Что ты говоришь?

– Я вскрываю себе вены, пока звоню тебе.

– Ты с ума сошел. Жорж! Жорж!

– Я подумал, что твоим клиентам на пляже будет интересно завтра узнать подробности моего самоубийства. Я поставил вокруг себя сосуды, кровь течет в них.

Я слышу: «Жорж! Жорж! Жанно вскрыл себе вены. Вызывай “скорую помощь”! Звони в какую-нибудь парижскую больницу!»

Настоящий телефонный звонок отрывает меня от этих глупостей. Это Жорж. Он позвонил, чтобы сказать, что они выпили виски, думая обо мне.

– Я тоже.

Я забыл сказать, что выпил виски перед тем, как лечь.

– Я не привык пить один, это на меня очень странно подействовало.

Он смеется.

Я пытаюсь читать. Не получается. Не могу заснуть.

На следующий день я работаю в мастерской, готовлю декорации для пьесы Робера Ламурё, продумываю режиссуру пьесы «Пел соловей». Робер уже вторично обращается ко мне, и я тронут его настойчивостью.

Я открыл для себя новый способ живописи. Работая сразу над несколькими полотнами, я могу отдохнуть от одного, работая над другим. Но мне всегда трудно определить, когда картина завершена. Я то и дело возвращаюсь к ней. Это недостаток, имеющий, однако, определенные преимущества. Например, это позволяет мне пройтись, если можно так выразиться, каждый день по лицам моих лучших друзей Жана и Жоржа. В портрете Жоржа я дорисовываю его собаку Кюрану, которую он мне оставил. Я сделал так, что его рука лежит на ошейнике Кюраны. Его рука – это моя рука.

Я собираюсь в Германию в четвертый раз получать «Бамби» (немецкого «Оскара»). Я прошу перевести текст моей речи, чтобы произнести ее по-немецки. Вот она:

«Высокая честь, которую вы мне оказываете, представляется мне доказательством беспримерной верности. Поскольку я знаю, что она адресуется больше Франции, чем мне, и поскольку я ставлю моральные качества артиста гораздо выше его таланта, я испытываю безграничную благодарность, которую и хочу выразить вам от всего сердца».

Когда мне выпадает такая честь, я прихожу к выводу, что труднее понравиться самому себе, чем другим. Здесь есть определенный парадокс: других в нас чаще привлекают наши недостатки, которые со временем формируют нашу личность.

Если ты считаешь себя несовершенным – тебе повезло. Будь я уверен, что достиг совершенства, моя профессия утратила бы для меня интерес.

Мы рождаемся красивыми или безобразными, умными или глупыми, одаренными или нет. И за это мы не ответственны. Удача моей жизни состоит в том, что я пытался исправить недостатки, стоящие между тем, чем я хотел бы быть, и тем, чем являюсь. Моя удача была в том, что я любил театр, рисовал картины, требующие внимания в течение долгих месяцев и не позволяющие мне оставаться бездеятельным.

У Розали не было этого везения. Сколько раз я с сожалением думал об этом! В противном случае она, конечно, не пускалась бы в авантюры и не сделала бы свою жизнь такой драматичной. Уже давно у нее не было необходимости «работать». Однако, когда она дарила подарки моему брату, невестке, племянницам и мне, по некоторым признакам я мог определить, что она их не покупала. Я молчал в присутствии других, но наедине упрекал ее в том, что она не сдержала слова. Это порождало конфликты, делавшие и ее и меня несчастными.

Она, со своей стороны, попрекала меня моими друзьями. Ни один не был достоин ее снисхождения. Она говорила о них в недопустимых выражениях, но я не мог не признать, что в ее словах была доля истины.

Однажды Жан очень серьезно заявил мне, что хочет жениться на Розали, а потом усыновить меня. Таким образом, я стану его настоящим сыном.

– Никогда не делай этого, – сказал я ему. – Как только у Розали будет обручальное кольцо на пальце, она превратится в Венеру Илльскую. Как статуя Мериме, она раздавит тебя.

Прошло два года после смерти Ивонны де Бре. Ее мать пожаловалась как-то моей костюмерше, которая раньше была костюмершей Ивонны, что у меня в гримерной нет фотографии ее дочери, хотя есть фотографии других партнерш. Это была правда. Зная ревность Розали, я спрятал фотографию Ивонны.

Моей костюмерше пришлось пойти на святую ложь. Она сказала, что фотография есть, что она находится на зеркале слева. Чтобы частично оправдать свою ложь, она повесила фотографию.

Моя гримерная находится очень далеко от улицы. Добраться туда можно, пройдя по коридорам и двум пролетам лестниц. Но уже с улицы я слышу вопли. Узнаю голос матери. Поспешно поднимаюсь. Она увидела фотографию Ивонны, Жанна, моя костюмерша, объяснила, что это она повесила ее.

– Она поступила правильно, – сказал я. – Эта фотография останется там, где она находится. С моей стороны было бы малодушием не повесить ее здесь.

– Я выйду в зал, когда ты будешь играть, и крикну публике, что де Бре была пьяницей и дрянью.

– Ты устраиваешь мне сцену, будто ты мне не мать, а любовница.

Мне нужно было одеться, загримироваться, подготовиться к выходу на сцену. Я играл «Пигмалиона». Я попросил мать оставить меня.

– Ты меня прогоняешь?

– Я тебя не прогоняю, но для того, чтобы играть, нужен минимум душевного спокойствия. Если бы я был наладчиком на заводе или служащим в банке, ты не приходила бы устраивать скандалы. Окажи мне услугу – уйди, пожалуйста.

– Ты меня прогоняешь! Хорошо. Ты меня больше никогда не увидишь.

Она ушла. В тот вечер я играл кое-как. Когда после окончания спектакля я вернулся в гримерную, меня позвали к телефону. Нужно было спуститься к консьержке.

– Скажите, что я ушел.

– Это из больницы Ларибуазьер по поводу вашей матери.

Я иду к телефону. Меня просили немедленно приехать в больницу.

– Это серьезно?

– Нет, приезжайте.

Я мчусь на своей машине. Весь персонал встречает меня во дворе.

– Успокойтесь, – говорят они. – Ее нашли без чувств на перроне метро и привезли к нам. Она сказала, что она ваша мать, что вы играете в театре «Буфф-Паризьен». Ей измерили давление, сделали электрокардиограмму. С ней все в порядке. Сначала мы ей не поверили, подумали, что имеем дело с симулянткой. Но потом поняли, что это не так. Вы заберете ее домой?

– Да, завтра я попрошу профессора Сулье осмотреть ее.

– В этом нет необходимости – сердце у нее в порядке.

– И все-таки я проконсультируюсь с профессором Сулье.

Мне удалось добиться встречи с этим известным профессором только благодаря помощи Жана Кокто, которого он лечил. Но мать отказалась пойти на прием.

В другой раз я снимался на Корсике в «SOS Норона». Розали гостила в Марн-ля-Кокет. Жорж был в Америке. Вернувшись, он позвонил мне в Кальви, где проходили съемки.

– Я звоню от консьержа. Твоя мать не впускает меня в дом.

Я пришел в бешенство. Позвонил Розали и потребовал, чтобы она впустила Жоржа, объяснив, что мой дом – его дом.

– Хорошо, – ответила она. – Тебя не было, и я не знала, должна ли я впускать его. Мало ли что может быть. Господи! Что бы я ни сделала, все плохо.

– Послушай, ты его впустишь, он у себя дома. Ты меня поняла?

Бедная женщина начинала плохо слышать.

– Да, я поняла.

– Но я прошу тебя не приезжать на Корсику, как было договорено раньше. После всего, что сегодня произошло, я не смогу быть с тобой любезным.

– Договорились, я приеду.

– Нет! Я тебе говорю не приезжать.

– Я буду в субботу, как договорились.

Я кричу в трубку:

– Нет, не приезжай.

– Не беспокойся за меня, я сумею сама сесть в самолет.

– Я говорю «нет»…

На этот раз она действительно меня не слышала, потому что повесила трубку. Весь «Отель де Кальви» собрался вокруг меня и в изумлении слушал наш разговор.

В субботу она приехала. Здесь не было моих друзей, и она была очаровательна. Она могла быть остроумной и веселой, когда хотела этого. Все сразу полюбили ее. Но ее стихией были несчастья и катастрофы. Она была бы по-настоящему счастлива, будь я покинутым, больным, чтобы она могла заключить меня в свои объятия и ухаживать за мной, потому что она меня обожала. У нее совершенно отсутствовала всякая материальная заинтересованность, совсем наоборот. Чтобы сделать ей подарок, помимо тех денег, которые я ежемесячно давал ей на хозяйство, мне приходилось прибегать ко всяческим хитростям. Все, что я ей дарил, она считала слишком дорогим, слишком красивым. Напротив, если я привозил подарок из путешествия, она была счастлива, потому что видела в этом доказательство того, что я думал о ней. Я писал ей почти каждый день, но ей этого было мало. Тогда она посылала мне письма, полные упреков, на которые я вынужден был отвечать. Наверное, она воображала, что я пишу исключительно для того, чтобы оправдаться, и умножала упреки. Все это было следствием ее одиночества. Бабушка умерла, брат женился. Розали жила с домоправительницей, женщиной ее возраста. Чего только не приходилось от нее терпеть бедной женщине!

Квартира на улице Пти-Отель, в которой жила мать, стала неописуемой: грязные стены, старая мебель, кое-как починенная усилиями пожилой женщины, разрозненная посуда, чаще всего треснутая, стол в гостиной, постоянно заваленный коробками с моими фотографиями в разном возрасте, списками, счетами, конвертами, марками, наконец, всем, что ей было нужно, чтобы отвечать моим поклонницам. Она жила как бродяжка. Но когда она выходила на улицу, предварительно потратив часы, чтобы накраситься и одеться, она выглядела почти элегантной, хотя ее вкус очень изменился. На людях и дома – это были два совершенно разных человека. Всю жизнь она была двойственным существом.

Когда я был еще ребенком, мать взяла с меня слово, что я скажу ей правду, если когда-нибудь она наденет смешную шляпу. Я вспомнил о своем обещании и однажды сказал ей правду. Она восприняла это как проявление жестокости с моей стороны и, конечно, не последовала моим советам.

Ей хотелось, чтобы я чаще приходил к ней. Но ни мой брат, ни я, ни, впрочем, никто другой не имели права прийти, не предупредив заранее.

Я предложил ей сменить квартиру и выбросить все, чем завалена ее нынешняя. Такой совет показался ей безумным.

Кроме праздников, мать приезжала в Марн каждое воскресенье. Кухня была ее столом справок. Персонал рассказывал ей с моего разрешения обо всем, что здесь происходило. Все это были милые и преданные мне люди, настоящие друзья.

– Что нам делать, когда мадам Маре станет нас расспрашивать? – спросили они меня с самого начала.

– Отвечать правду. Старайтесь делать так, чтобы она никогда не могла вас ни в чем упрекнуть.

У Розали была своя тактика – заставить собеседника солгать ей, пусть даже из вежливости, обещать какой-нибудь пустяк, который он забудет сделать, с тем, чтобы впоследствии поймать его на этом.

Чтобы я не заподозрил Жака и Элоди в том, что они разглашают мои тайны, она придумала таинственную мадам Жандр, которая якобы живет в ее квартале и, будучи человеком моей профессии, сообщает ей эти сведения. Я делал вид, что верю, но часто это приводило к стычкам. Воскресенья становились все более и более тягостными. Друзья старались не приходить в этот день. И все-таки я хотел, чтобы Розали переехала в Марн. Жан говорил:

– Я тебя знаю, через неделю после переезда матери ты переселишься в отель.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >