Мстислав Ростропович и Галина Вишневская: гениальная любовь

Мстислав Ростропович и Галина Вишневская: гениальная любовь

До поры до времени супружество знаменитой певицы и знаменитого музыканта казалось просто прекрасной сказкой или кинематографической фантазией. Но потом, позже – кто знает, когда? – все оказалось еще прекрасней. Ибо правда красивее любой сказки.

На первый взгляд между ними не было ничего общего.

Яркая, волевая, властная Вишневская («… я не такой уж монстр, каким вы меня хотите представить. Просто голос громкий. Но это от природы») и скромный, тихий, какой-то наивно-дружелюбный Ростропович («… Слава из тех людей, которые, поставив перед собой цель, всегда идут к ней напрямик»).

Родившаяся семимесячной нелюбимая дочь, брошенная на бабку в пять лет расставшимися родителями («Кронштадт начала 30-х годов… Голод, нищета страшная, комната в коммуналке, пятнадцать человек толкутся на одной кухне, но и тогда уже я знала, что должна выжить. Я должна была быть лучше других, сытых, обеспеченных, с папами и мамами. Я ненавидела, когда мне говорили жалостливо «сиротка»), блокадница, в 16 лет служившая в частях ПВО.

Мальчик родом из интеллигентной, даже интеллигентской семьи, Мстислав стал уже третьим поколением в музыкальной династии Ростроповичей – выходцев из Польши, осевших в конце концов в Воронеже, хотя появиться на свет Мстиславу Ростроповичу выпало в Баку. Первым его учителем стал отец, выдающийся виолончелист, пианист и композитор Леопольд Ростропович. Творческая атмосфера семейной жизни Ростроповичей складывалась и под влиянием деятельной, волевой матери-пианистки, Софьи Николаевны Федотовой (концертанта и педагога). В 1943-м (то есть в 16 лет) он поступил в Московскую консерваторию, где его наставниками, а позже и друзьями стали Сергей Прокофьев и Дмитрий Шостакович.

Общей для них стала страсть к музыке, которой оба бредили с колыбели. И музыкальные гены, конечно. Непутевые родители Галины Вишневской все-таки оставили своей дочери главное наследство – естественно поставленный голос. Петь она начала, наверное, даже раньше, чем ходить. В первом классе получила премию за пение – отрез ситца. Бабушка сшила из него «концертно-выходное» платье с воланами. В десять лет, получив от матери (все-таки не оставляла «кукушка без гнезда», как ее называла сама Вишневская, дочку совсем) в подарок патефон с пластинками, Галя пополнила свой репертуар, до того состоявший в основном из романсов (от матери) или ариозо из «Пиковой дамы» (отец-алкоголик время от времени демонстрировал замечательный драматический тенор), ариями из «Евгения Онегина».

В юности ей очень нравилась Клавдия Ивановна Шульженко. «Я ей даже подражала, когда пела на эстраде, – вспоминала потом Вишневская. – Мне тоже хотелось быть такой же лиричной, женственной, мягкой. После ее песен хотелось жить». В шесть, стоя перед бабушкиным зеркальным шкафом, она поняла, что очень красива. И приняла это так же естественно, как и свой музыкальный дар. «Я почти до пятидесяти лет не знала, что такое губная помада и крем-пудра. Кожа всегда была такая яркая, что даже самый легкий грим делал меня нестерпимо намазанной. Я почти не употребляла косметики».

В блокадном Ленинграде она, улучив время между дежурствами в отряде ПВО, пела перед моряками на кораблях, подводных лодках, в фортах Кронштадта. Помимо бесценного опыта выступлений перед, может быть, не самой взыскательной, но самой, наверное, искренней аудиторией, эти концерты приносили прибавку к пусть и царскому (300 г хлеба, горячий суп, каша), по тогдашним меркам, но все равно довольно скудному военному пайку.

Преданность музыке, доходящая до самоотречения, могла быть опасна для жизни не только в голодном, вымороженном, простреливаемом насквозь Ленинграде. Но и, допустим, во вполне благополучной Вене, где о прошедшей войне все уже забыли давно. Сама Галина Вишневская об этом эпизоде рассказывала так:

«Я выступала в «Тоске» в Венской опере. Там у них во втором акте, в кабинете Скарпиа на письменном столе и еще в двух-трех местах стояли огромные канделябры с зажженными свечами. Я-то привыкла, что на сцене Большого не то что свечу зажечь, сигарету не дадут закурить. За этим бдят строго, поэтому и нет надобности обрабатывать костюмы и парики противопожарным раствором, как это делают в театрах всего мира. Я, разумеется, ничего этого не знала, как и администрация Венской оперы, разрешившая мне выйти в моих костюмах и парике, которые никак не были защищены от огня.

И вот, по мизансцене, я как всегда стою у стола, за моей спиной пылают свечи. И в тот момент когда я закалываю Скарпиа, то непроизвольно всем телом откидываюсь назад, и мой большой нейлоновый шиньон буквально притягивает к огню. Ничего не чувствуя, я в ажитации этой кульминационной сцены начинаю носиться с поднятым ножом вокруг умирающего Паскалиса (чудный, кстати, певец), как вдруг в мертвой тишине меня буквально пронзает женский визг (это, оказалось, кричала моя венская подруга Люба Кормут). В ту же секунду я услышала какой-то треск над головой, и отчетливо запахло паленым. «Убитый» мною Скарпиа вдруг вскакивает на ноги и с криком: «Fair, faire!» – бросается ко мне и валит меня на пол.

Первая мысль – на мне загорелось платье! Инстинктивно закрываю лицо руками, чувствую, как пламя обжигает пальцы. Что есть силы рву шиньон вместе с собственными волосами. Дали занавес. В публике паника, крики – думали, я сгорела. У меня же одна только мысль: «Слишком большая пауза, надо продолжать спектакль».

Мне забинтовали руки, принесли новый парик, и через десять минут я уже снова стояла у стола и во второй раз убивала Скарпиа, а в третьем акте Доминго, держа мои забинтованные руки, так пел O dolci mani, что весь зал рыдал. На самом деле, во время исполнения роли мне можно было отрезать голову, только тогда, наверное, я бы не смогла допеть спектакль».

Вряд ли Мстиславу Ростроповичу доводилось переживать подобные драмы на сцене – по крайней мере, он ничего такого не рассказывал, – но для того, чтобы он не смог доиграть, ему тоже, вероятно, пришлось бы отрезать руки. Впрочем, приключений на его долю тоже выпадало, правда, часть из них, и немалую, он организовывал сам. И не без удовольствия – как для себя, так и для окружающих. Снова передадим слово Галине Вишневской:

«Знаете, как он отметил юбилей Айзека Стерна? О, это потрясающая история! Звонок из Сан-Франциско: «Слава, мы организуем семидесятилетие Стерна. Вы будете участвовать?» А надо сказать, что Стерн – не только великий музыкант, но и человек, который практически сам устроил и провел шестидесятилетие Ростроповича в Вашингтоне. Это когда Нэнси Рейган дирижировала оркестром, а весь зал хором пел: «Happy birthday to Slava!» Очень было трогательно.

Как вы понимаете, Ростропович не мог остаться в долгу. По сценарию, на вечере должен был исполняться «Карнавал животных» Сен-Санса, а между номерами шел не канонический текст («Вот какие солидные слоны»), а другой, непосредственно посвященный юбиляру. Его читал Грегори Пек. Славе предстояло сыграть «Лебедя», которого, по балетной традиции, принято называть «умирающим».

Но ему сценарий этот не понравился. Он решил, что так будет скучно. Поэтому к юбилейному вечеру он заказывает себе балетную пачку, трико, туфли. За четыре часа до начала он вместе с гримером делает из себя нечто: парик, диадема, наклеенные ресницы. В общем, заслуженная ветеранша после продолжительного отдыха решила тряхнуть стариной.

Для проверки он идет в дамский туалет. Никто не обращает внимания. Большая старая бабища в пачке. Ну и что? Дальше он идет за кулисы, договаривается с аккомпаниатором. Больше ни один человек ничего не знал. Все – чистая импровизация.

Грегори Пек наконец заканчивает свой текст. Звучат первые такты, и на сцену спиной к залу, на пуантах, как и полагается, выплывает Ростропович. Представляете, да? Что самое интересное – никакой реакции. Американцы – люди воспитанные и очень наивные. Видят, конечно, что дама, мягко выражаясь, не молоденькая и для балета полновата. Ну, в конце концов, мало ли что! Всякое бывает. Наверное, в свое время была великой, наверное, подруга Стерна.

Все покорно молчат и смотрят, как Слава плещет руками. А он рад стараться. Проплыл через всю сцену, забрался в ящик с канифолью, наканифолился, поплыл обратно. С оркестром начались конвульсии. Музыканты просто сползали под пюпитры. Тут Айзек Стерн первый начал понимать, что происходит. Он то вставал, то садился, беззвучно ловя воздух ртом. А Слава добрался наконец до виолончели и, не выходя из образа примы-балерины, сыграл своего «Лебедя» под стон зрительного зала. Могу подтвердить, такого успеха у Ростроповича никогда не было»…

Когда Мстислав и Галина встретились впервые, они оба были уже настоящими звездами. Ростропович, буквально метеором сверкнувший в Московской консерватории (со второго курса сразу на пятый), стал солистом Московской филармонии, еще будучи аспирантом, победил на Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей. Его выделил один из ведущих творцов музыки – Сергей Прокофьев, в доме которого Ростропович прожил два лета, постигая тайны вдохновения.

Потом он объехал с концертами весь Союз, выступая во всех крупных городах и сибирских селах. Слетал к Северному полюсу, чтобы сыграть перед полярниками. Стал лауреатом международных конкурсов в Будапеште и Праге. Получил Сталинскую премию. И сделал первый шаг к тому, чтобы покорить весь мир – 9 декабря 1954 года он исполнил Симфонию-концерт Сергея Прокофьева с оркестром Датского радио под управлением Т. Иенсена в Копенгагене, затем в Нью-Йорке под управлением Д. Митропулоса и, наконец, в Лондоне. Это был прорыв, неслыханный в летописях советской культурной политики и дипломатии.

Галина Вишневская к тому времени, выдержав главный в своей жизни экзамен, была принята в 1952 году в труппу Большого театра – на прослушивание в стажерскую группу она, ничтоже сумняшеся, пошла сама, никого не спрашивая, просто увидев объявление на Невском, и блестяще выступила в первых партиях (в операх «Фиделио» и «Евгений Онегин»). За ее плечами были уроки Веры Гариной, отшлифовавшей природный талант до истинно бриллиантового блеска, и первый брак, продлившийся два месяца и оставившей ей на память фамилию – военный моряк Георгий Вишневский резко возражал против сценической карьеры жены.

Второй раз Галина Вишневская вышла замуж за директора Ленинградского Театра оперетты Марка Рубина. Марк Ильич, если и был удивлен оперным перспективам жены, то нисколько ей в этом не препятствовал. Скорее наоборот, он только приветствовал такое развитие ее таланта. С ним Галина постигала не только сценические навыки, но и тайны женской мудрости. «Это был солидный мужчина, старше меня лет на двадцать. Мы прожили с ним довольно долго – десять лет. С ним было спокойно, надежно. С Марком я поняла простую истину – что женщинам всегда нравятся мужчины не старые и не молодые, не толстые и не худые, а те, которые ими бы занимались».

В общем, не было ничего необычного в том, что Вишневская и Ростропович встретились. Известных советских артистов часто приглашали на приемы иностранных делегаций в качестве гостей. На одном из таких приемов в ресторане «Метрополь» в апреле 1955 года Мстислав и познакомился с Галиной. Певица позже вспоминала: «Он сел за наш стол, я с кем-то болтала, на него не обращая никакого внимания. Имя его я слышала в первый раз – да еще такое трудное, я его сразу и забыла. Он рассказывал какие-то смешные истории, потом смотрю – яблоко от него ко мне через весь стол катится (как Парис в «Прекрасной Елене» – «Отдал яблоко он ей…»)». Тут же последовал и второй подарок – коробка шоколада: «Я шоколад не ем. Но он все равно мне ее всучил. Так и познакомились».

Прошла неделя. Или две, или месяц. Наступил май. Открылся фестиваль «Пражская весна». И Ростропович, и Вишневская были в числе участников. Галина до сих пор считает самым счастливым днем своей жизни ту их встречу в Праге. Начало романа.

Это был бешеный штурм. Ворвавшись в ее гостиничный номер, Ростропович опустился на колени и сказал: «Я еще в Москве при нашей первой встрече заметил, что у вас очень красивые ноги, и мне захотелось их поцеловать». Его совершенно не интересовало, что Вишневская – замужняя дама, восходящая звезда Большого театра. Он был увлечен женщиной, которую никогда не видел на сцене. Так, по крайней мере, говорит сама Вишневская. Она, кстати, тоже совсем не знала, что он за музыкант. Это незнание придавало их отношениям какую-то дополнительную остроту.

Возможно, Галина слегка кокетничает. Чуть позже в том же интервью, в котором она рассказывала о начале их романа, она заметила, что Ростропович к тому времени считался завидным женихом: «Такой молодой, а уже лауреат Сталинской премии, профессор. Вокруг него было много всяких юных музыкантш». Богемные сплетники называли имена Майи Плисецкой, Зары Долухановой, Аллы Шелест. А потом появилась ехидная присказка: «Маялся-маялся, зарился-зарился, шелестел-шелестел! А подавился вишневой косточкой».

Но дело, конечно, совсем не в премии – в конце концов, их объединяло не тщеславие, а куда более высокая страсть – страсть к музыке, страсть к прекрасному. И любви они искали такой же.

Вишневская пишет в автобиографической книге «Галина»: «Я ждала любви, ради которой стоило бы умирать, как мои оперные героини. Мы неслись навстречу друг другу, и уже никакие силы не могли нас удержать. Будучи в свои двадцать восемь лет умудренной жизненным опытом женщиной, я всем сердцем почувствовала его молодой безудержный порыв, и все мои чувства, так долго бродившие во мне, устремились ему навстречу».

Ростропович умел ухаживать. Он дарил любимой ландыши корзинками и… огурцы. «Мы однажды шли мимо витрины, как вдруг я увидела банку с огурцами и сказала Славе, что очень их люблю. Магазин был закрыт, мы торопились, но в тот же вечер у себя в номере я обнаружила в вазе с ландышами соленые огурцы»…

Из Праги они вернулись уже мужем и женой. Но по тем временам что в Советском Союзе, что в Европе подобная выходка грозила влюбленным серьезными проблемами – «аморалка» вполне могла привести к отлучению от сцены.

В Москве их ожидала самая большая трудность: развод Вишневской с Рубиным, который любил ее, ревновал, радовался ее успехам. Кончилось тем, что она просто сбежала к Ростроповичу.

Галина жаждала постоянства, душевного спокойствия. В 1956 году она родила дочь Ольгу. Ростропович чувствовал себя счастливым отцом, ребенка обожал, помогал пеленать, купать, из зарубежных поездок привозил детские питательные смеси.

Тогда и началась настоящая сказка. Браки между двумя – не просто звездами, а гениями – редко бывают прочными. Страсть затухает, быт заедает, разрушая романтику и выхолащивая чувства. Но дело даже не столько в быте, сколько в безжалостной силе индивидуального таланта, который, как правило, не терпит равного себе рядом.

Но Вишневская и Ростропович нашли друг в друге, возможно, еще большую силу, которая позволила им сохранить себя, семью и свой талант. «Уступать приходилось обоим. Иначе нельзя. Но если нам удалось сохранить семью, то это произошло во многом потому, что мы просто не успевали надоесть друг другу. Иногда не виделись месяцами: то он в разъездах, то у меня гастроли. Каждый раз, когда мы наконец воссоединялись, это было как медовый месяц.

Ну и потом, конечно, искусство, творчество. Он виолончелист, я певица, у меня есть театр. Я с наслаждением слушаю его музыку. Он всегда говорил, что многое в своей игре взял от моего голоса, ведь звучание виолончели очень близко к звучанию человеческого голоса. Так что совместная жизнь с певицей в течение стольких лет имела для него огромное значение. А я, в свою очередь, не переставала учиться силе и мягкости звучания его гениального смычка».

Не помешало им и то, что Галина – скорее домашний затворник («для меня всегда такая мука – собирать платья, самолет, из самолета в гостиницу, потом их развешивать в чужом шкафу, два дня просидела – опять собирай чемоданы, потом куда-то ехать, эти рестораны бесконечные, в которых я ничего никогда не ем…»), а Мстиславу постоянно было нужно общество, общение, друзья.

И еще одна деталь. Маленькая вроде бы… Галине никогда не было скучно с Мстиславом. Ни тогда, когда они были советскими примами. Ни тогда, когда они ими быть перестали. Их целостность, их любовь, их уважение друг к другу и окружающим позволили им не просто иметь свое мнение относительно того, что происходило вокруг них, а высказывать его с полной ответственностью и не бояться последствий. Они заслужили возможность мерить мир своим мерилом.

Оперная певица и виолончелист на глазах у всего мира задирали великий и ужасный брежневский КГБ, приютив на своей даче Александра Солженицына и публично выступая в его защиту, и в результате вышли победителями. За это пришлось заплатить изгнанием из страны в 1974-м, затянувшимся на 16 лет, но само изгнание это выглядело скорее моральным триумфом. В позднеперестроечные годы их поступок то и дело вспоминался на страницах прессы как образец диссидентской героики «маленького человека» в противостоянии с левиафаном государства, которую так искало и которую так ценило то время.

Триумфов было еще много; в сущности, почти в каждый по-настоящему исторический момент последней пары десятилетий все так или иначе обнаруживали присутствие Мстислава Ростроповича – присутствие, в котором уж чего-чего, а желания покрасоваться не было вовсе. Было только искреннее, почти детское восхищение красотой и величием момента: именно это ощущение читалось на его лице и когда он выступал на концерте в честь падения Берлинской стены, и когда сидел в бронежилете в Белом доме в 1991 году, трогательно-нелепый, но совершенно спокойный и мужественный (узнав об августовском путче, он в тот же день прилетел в Москву, даже не предупредив жену и детей), и когда дирижировал концертом в восстанавливающемся храме Христа Спасителя в 1995-м.

И во всех его действиях всегда превалировал чисто личный порыв, и притом совершенно искренний, почти застенчивое ощущение того, что нужно поступить именно так не ради славы, а по велению души. Или из чувства моральной обязанности, что в общем-то и не было отдельным от предыдущего мотивом. Парадоксальным образом именно это сделало его одним из тех людей, которые определяют лицо эпохи и которые запоминаются, по крайней мере, наряду со сменяющимися государственными руководителями.

В музыке ему продолжали покоряться новые высоты. В начале 1960-х он начинает пробовать себя в дирижировании – деятельности, которая позже также снискала ему и грандиозную интернациональную популярность, и многочисленные звания и награды. Дирижерская карьера обеспечила ему значительную толику всемирной славы, однако не наносила никакого ущерба его деятельности как солиста. Мстиславу Ростроповичу был в равной мере подвластен весь виолончельный репертуар в диапазоне от Баха до Шнитке, и именно благодаря ему этот репертуар в прошедшем столетии пополнился сочинениями многих и многих композиторов, посвящавших музыканту свои произведения.

Для всего мира он олицетворял не только русскую виолончельную школу, но и, по сути, вообще виолончельное исполнительство как таковое. Список музыкантов с мировым именем, учителем которых был Мстислав Ростропович, весьма велик – достаточно назвать хотя бы имена Жаклин Дюпре, Йо-Йо Ма, Ивана Монигетти, Давида Герингаса, Наталии Гутман.

Наверное, самым существенным при этом было то, что посвящения ему отнюдь не были вежливой формальностью или необязательным приятельским подарком; сам Ростропович признавался, что именно бывшие его современниками великие композиторы в известной степени сформировали его собственное восприятие музыки – будь то многолетняя дружба, казалось бы, уже знаменитого музыканта и его супруги с Бенджамином Бриттеном или легендарные отношения с Сергеем Прокофьевым и Дмитрием Шостаковичем, ученичество, перешедшее затем в близкую дружбу. Все это были отношения на первый взгляд субъективные, камерно-задушевные, однако в итоге он самым объективным образом оказался в ряду тех, кому суждено было творить историю музыки. Причем с тем же чувством спокойной и несуетной ответственности, каким отмечена вся его биография, теперь ставшая частью истории в целом.

Он заслужил свое место в истории без всякого позерства и без всякой рисовки, оставаясь самим собой, тем самым «Славой», которым все его знали до последнего: улыбчивым, приветливым, удивительно непосредственным, добродушным, даже до странности не похожим по своей обычной манере общаться на пожилого гения, который прославлен по всему миру и об этом знает (что ничуть не мешало тому, что музыкантом он всегда был редкостно харизматичным). А также, конечно, совестливым, безукоризненно нравственным, скромным и вообще поразительно цельным человеком, которого все уважали и на которого ориентировались: когда в качестве ориентира, причем для всех, выступает не только исполнительская гениальность, но и сама личность музыканта, его поведение – и публичное, и почти обыденное, – это все-таки случай, который не назовешь иначе как уникальным.

В январе 1990 года Ростроповичу и Вишневской вернули советское гражданство. Они приехали на родину, и прямо из аэропорта супруги отправились на Новодевичье кладбище, на могилу Шостаковича: ему предназначался первый поклон… Два концерта в Москве дополнились двумя концертами в Ленинграде, где Вишневская успела съездить в родной Кронштадт, на могилу бабушки.

Когда после трех суток августовского путча (Ростропович все это время провел в Белом доме) напряжение спало, музыкант возвратился к своим делам, концертам, к семье с мыслью, что должен помогать России более активно.

В марте 1992 года Большой театр к сорокапятилетию творческой деятельности Вишневской посвящает большой концерт, певице символически возвращается пропуск в родной театр. Галина Павловна учреждает фонд помощи ветеранам сцены, в который она вносит все деньги, полученные за русский перевод ее книги «Галина», изданной в пятнадцати странах.

Ростропович и Вишневская продолжают заниматься благотворительными проектами. Они основали свой фонд, находят деньги на лечение больных детей.

Конечно, в последние десятилетия Ростропович выступал в России нечасто: сказались драматичные отношения с отечественной критикой. Готовившаяся несколько лет в расчете на него постановка «Войны и мира» в Большом театре в конце концов была в осуществлена без его участия. Но тем большим событием стало его формальное возвращение на московскую концертную сцену, пришедшееся на 100-летие Дмитрия Шостаковича. Он дирижировал тогда Восьмую симфонию композитора-юбиляра, и это было – без всяких скидок на «датский» концерт, возраст, пошатнувшееся здоровье – исполнение из тех, которые запоминаются на десятилетия…

А 27 апреля 2007 года Мстислава Ростроповича не стало. На следующий день в Большом зале Московской консерватории прощались с великим музыкантом. Очередь проходила мимо гроба и ряда кресел с близкими музыканта, и время от времени кто-то из прощавшихся выходил из нее, чтобы сказать несколько слов Галине Вишневской, которая неподвижно полулежала в кресле рядом с гробом – казалось, она не может не только встать, но даже поменять положение.

Смерть мужа надломила ее. Ей помогли подняться, она подошла к гробу и несколько минут стояла и молча смотрела на него. Потом вернулась в кресло и рухнула в него. Было такое впечатление, что она вспомнила что-то важное и решила сказать ему, напомнила о чем-то, что сама боялась забыть.

Мимо один за другим несли венки.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

РОСТРОПОВИЧ Мстислав

Из книги Память, согревающая сердца автора Раззаков Федор

РОСТРОПОВИЧ Мстислав РОСТРОПОВИЧ Мстислав (музыкант-виолончелист, дирижер; скончался 27 апреля 2007 года на 81-м году жизни). Знаменитый музыкант умер от рака. Он знал о своей страшной болезни и нисколько ее не боялся. Во всяком случае, так это выглядело на словах. В одном из


Мстислав РОСТРОПОВИЧ

Из книги Не только Бродский автора Довлатов Сергей

Мстислав РОСТРОПОВИЧ Ростропович собирался на гастроли в Швецию. Хотел, чтобы с ним поехала жена. Начальство возражало.Ростропович начал ходить по инстанциям. На каком-то этапе ему посоветовали:— Напишите докладную. «Ввиду неважного здоровья прошу, чтобы меня


Галина ВИШНЕВСКАЯ

Из книги 50 знаменитых звездных пар автора Щербак Мария

Галина ВИШНЕВСКАЯ Это было в пятидесятые годы. Мой отец готовил эстрадный спектакль «Коротко и ясно». Пригласил двух молодых артисток из областной филармонии. Роли им предназначались довольно скромные. Что-то станцевать на заднем плане. Что-то спеть по мере надобности.На


ГАЛИНА ВИШНЕВСКАЯ И МСТИСЛАВ РОСТРОПОВИЧ

Из книги Четыре подруги эпохи. Мемуары на фоне столетия автора Оболенский Игорь

ГАЛИНА ВИШНЕВСКАЯ И МСТИСЛАВ РОСТРОПОВИЧ Звездный союз выдающейся оперной певицы XX века и величайшего виолончелиста и дирижера современности, в котором всегда главенствовали любовь и талант и никогда не было места зависти к творческим достижениям друг друга.Для


Царица по жизни Народная артистка СССР Галина Вишневская

Из книги Екатерина Фурцева. Любимый министр автора Медведев Феликс Николаевич

Царица по жизни Народная артистка СССР Галина Вишневская Ее боялись. Слишком уж грозные были у Галины Павловны вид и голос. Да и за словами Вишневская никогда, что называется, в карман не лезла. Рассказывают, что, только поступив в Большой, она столкнулась с ведущей


Вишневская о Фурцевой… резко, непримиримо, зло…

Из книги 100 знаменитых евреев автора Рудычева Ирина Анатольевна

Вишневская о Фурцевой… резко, непримиримо, зло… «…За высокой металлической оградой обитали миллионеры, банкиры, знаменитости. Ворота в дом, где на втором этаже находилась их квартира, были распахнуты настежь. Ни замков, ни звонков, ни псов на цепи. Консьержки я тоже не


РОСТРОПОВИЧ МСТИСЛАВ ЛЕОПОЛЬДОВИЧ

Из книги Бальмонт автора Куприяновский Павел Вячеславович

РОСТРОПОВИЧ МСТИСЛАВ ЛЕОПОЛЬДОВИЧ (род. в 1927 г. – ум. в 2007 г.) Величайший виолончелист современности, дирижер, педагог, общественный деятель. Его имя входит в число «Сорока бессмертных» – почетных членов Академии искусств Франции. Почетный доктор более 50 университетов


Мстислав БАЛЬМОНТ

Из книги Чёрная кошка автора Говорухин Станислав Сергеевич

Мстислав БАЛЬМОНТ Он был как чайка, тоска и нежность, Как челн томленья он плыл в Безбрежность. Но псы завыли в ночном тумане, Увидя отблеск Горящих Зданий. Он был как Солнце. Одна цесарка Клохтала нежно: «Но с Солнцем жарко?» Не удивленный таким вопросом, Помчал на полюс


Вишневская и Ростропович

Из книги Мистика в жизни выдающихся людей автора Лобков Денис

Вишневская и Ростропович В гостях у нас Ростропович и Вишневская. Никогда я так не смеялся (наутро проснулся и почувствовал, что болят мышцы живота). Очень смешная, просто конферансная пара. Оба с хорошим чувством юмора, они были особенно смешны, когда выступали


1983. Галина Вишневская: «Это все голубые наделали»

Из книги 100 историй великой любви автора Костина-Кассанелли Наталия Николаевна

1983. Галина Вишневская: «Это все голубые наделали» 19 февраля после дневной прогулки по Сосновому Бору Светлана Владимировна Щелокова застрелилась из наградного пистолета мужа на правительственной даче. Очень странная, не вполне мотивированная кончина. Не попрощалась.


Галина Вишневская и Мстислав Ростропович

Из книги Бунин без глянца автора Фокин Павел Евгеньевич

Галина Вишневская и Мстислав Ростропович Эту звездную пару связала музыка, и связала крепко, на всю жизнь. Впрочем, то, что они созданы друг для друга, они поняли сразу и мужем и женой стали уже через четыре дня после знакомства! Галина Вишневская и Мстислав РостроповичУ


Последняя любовь (Галина Кузнецова)

Из книги Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. Том 1. А-И автора Фокин Павел Евгеньевич

Последняя любовь (Галина Кузнецова) Василий Семенович Яновский:Кузнецова, кажется, была последним призом Ивана Алексеевича в смысле романтическом. Тогда она была хороша немного грубоватой красотой [59, 315].Ирина Владимировна Одоевцева. Из письма Н. П. Смирнову. 12 апреля


Вишневская о Фурцевой

Из книги автора

Вишневская о Фурцевой Екатерина Алексеевна, став министром, очень хотела сблизиться с актерами, музыкантами, писателями. Как женщину любознательную, по-своему талантливую, культура ее захватила. Перед творческими людьми она благоговела.Я, например, знаю, что на деловые