Из сумерек в тьму света

Из сумерек в тьму света

А Ирка блистала иногда огнём нежданных суждений, но много прогуливала, укатывала в Ригу, нахально сдав сессию досрочно или отложив её «по болезни», а мне этого человека уже серьёзно не хватало. Возникла переписка.

Из Москвы в Ригу

Январь 1963 г.

Я несчастный человек. У меня целых два несчастья. Отморозил правое ухо и протёр левую половину той части брюк, которая оказывается между мягким местом и жёсткой скамьёй аудитории. Проучился половину срока в институте и протёр половину штанов…

Штаны порваты! А в наш глупый век не принято носить заплаты. Я обращаюсь к золотому детству, и перед умилённым взором проходят вереницы знакомых мальчишечьих задов самой разной конфигурации, но на каждом из них как непременный атрибут сынов эпохи — по две аккуратнейше вшитых заплатки…

А что же теперь?

Имея в целом ещё вполне прекрасные брюки, я должен покупать новые из-за одной ничтожной прорехи! И это называется прогресс?

Я всё равно хожу с заплатой, надеясь, что её прикрывает пиджак.

Что было без тебя? Сдавали зарубежку. Принимал аспирант, как и все аспиранты немного пижон. Он сказал, что меня приятно слушать из-за самостоятельности суждений. И ещё, что у меня прекрасный… Нет, вру, «прекрасный» он не сказал, но сказал про хороший язык. А ты говорила, что я косноязычен. Вот и в рот тебе дышло! Я отвечал «Дон-Кихота» и «Коварство и любовь». Сатуновская и Душкин завалили. Душкина спросили про Руссо. Он: не знаю. Ему Дидро, он — не знаю! Вольтер — то же самое. Но Душкин запомнил эти фамилии, посмотрел энциклопедию и пересдал добрейшему Пуришеву.

А Сатуновской попался Бернс. Она сразу стала орать на аспиранта: что вы меня спрашиваете, вы мне тексты дайте, если он стихи писал, а тогда и спрашивайте!

…………………………………………………………………………………….

Из Риги в Москву

Январь 1963 г.

Я уже и не ждала от тебя письма. Меня, бедную, все москвичи забыли. Теперь можно жить дальше. А то я захандрила. Никому не звонила. Потом, учуяв каникулы, мне стали звонить. В один прекрасный вечер меня познакомили с одним молодым художником. Рыжая борода, хламида вместо пиджака, бант… Тоже мне — художник… Макака. Орангутанг! К тому же алкоголик (правда, не сильный). Потом попала в его мастерскую. Ошалела. Бегала. Смотрела. Всё перевернула. Всё вытащила. Раскрыла рот и для глубокомысленности сунула туда палец.

Слушай, Трофимыч! Есть у меня вкус или нет? А если есть, то есть, и запомни надолго Ф.И.О.: Артур Петрович Никитин. Не подумай, что речь идёт о каком-то абстракционисте! Ничуть. Ни боком, ни духом…

Психологические портреты (литографии), и какие! Акварель, офорты… «Формализму», правда, немало, но, господи, Славка, у него талант самый настоящий. Хотя валять дурака он любит — всегда и везде. Смотреть, как он малюет — восторг! Даже мурашки по спине бегают. Работает, как вол. В день — по вещи. Руки, как у сапожника. Вечером напивается. Вот уже несколько дней не пьёт (почти). Уверяет, что на него подействовали мои вопли о погубленных сивухой талантах…

Письма ты пишешь великолепно. Забота о собственном заде у всех великих людей была на первом месте (см. БСЭ). У тебя тоже: три четверти письма о нём, сиречь о том, как его прикрывать. Есть сомнения по поводу полного прикрытия пиджаком. Но ты ходи, не смущайся.

Со сдачей экзаменов тебя!

Из Москвы в Ригу

5 февраля 1963 г.

…Наконец-то я попал в Манеж на 30 лет МОСХа. Сначала долго ждал, когда схлынет наплыв. Но не дождался. Народ ломится по сей день. Пошёл и купил «лишний билетик». Ходил с половины второго до семи, пока голова не закружилась от впечатлений и от голода.

Сразу понравился Нисский. Дейнека — тоже, но только там, где нет спортсменов. Пророков, соответственно фамилии, силён, но всё в такой манере, что должно сразу поражать. А если не поразило, то — и никак. Может быть, это я невосприимчив к этой форме. Запомнился портрет Ефанова «Дедушка и внучек», венецианские картинки Пименова. Ни на кого не похож Ромадин со своими сказочными пейзажами. А вообще — масса всего! И хорошего больше, чем нехорошего. Видел Обнажённую Фалька, но этого не понял.

На выставке всё время спорят. А вот у Эрнста Неизвестного не спорят. Кто-то просто проходит, не глядя. А вот подошёл некий Кувшинное рыло. Посмотрел и спросил:

— Это что, абстракция?

А потому что — диспропорция. Но это только в «Нагасаки». «Хиросима» в ладу с анатомией, но дело не в этом. Фигура символическая, конечно, но и просто человеческая. Это — и атомный вихрь, закрученный в форму человечьего тела, и человек, охваченный огнём… Всё это впечатляет страхом.

У «Нагасаки» слишком вытянутый торс. Поэтому и говорят, что вроде б хорошо, но только диспропорция… То есть, носорог — животное совсем хорошее, но только жаль, что на носу рог. Вот так так. Да он потому и носорог, что на носу — рог! И значит, в диспропорции весь смысл. Чтобы понять художника, надо понять те средства, которые он использовал. Но если мы не можем принять его средства, то что же мы можем понять? Это тупик. И в нём тупеют. Зато не правы и другие, те, что говорят, что всё дело в диспропорции, что только она выражает. Но ведь и это же неверно. Для Неизвестного верно. Он иначе не мог. А другой может иначе. Вот в чём дело.

……………………………………………………………………………………..

И так это вошло в привычку, что мы — там, где устная беседа делалась хоть чем-нибудь осложнена, — вступали сразу в переписку: на лекциях, в читалке, в Историчке…

Я не хочу здесь сидеть. Здесь много люда.

Я, погружённый в тему, грубо отмахнулся, а после увидал лицо…

Пожалуйста, прости меня, старого дурака. Я хотел сказать что-то иное, а язык-подлец как-то неудачно сложился. Ей-богу. Честное слово. Жалею. Стыжусь. Прости меня. А?

Поцелуй, тогда прощу.

В библиотеке? Каким образом?

Дедовским! Пойдём погуляем по библиотеке.

Там же, в Историчке (сидели мы, конечно, рядом) Ирка сунула мне обрывок бумаги, где сверху написала: «Ты мне нравишься, потому что ты…», и чтобы я на это ответил в отношении к ней — по пунктам. Я написал без пунктов:

Потому что временами я имел возможность заглянуть в тебя поглубже, иногда даже незаметно для тебя. Более всего мне нравится сам факт того, что заглянуть туда трудно, заглянуть можно и заглянуть есть куда. А там, в глубине, есть нечто нужное для меня в человеке, чтобы он мне нравился. Это решило дело. Что это? Ты сама должна знать, чего я ищу в людях.

Потом я перевернул бумажку. Там было: «Ты мне не очень нравишься, потому что ты…». Здесь я пошёл по пунктам:

1) куришь; 2) невыдержана; 3) заносчива; 4) можешь быть эгоистична (здесь Ирка приписала: «могу»); 5) избалована («не я виновата»); 6) капризна («не я виновата»); 7) морочишь головы мужикам («а что же с ними ещё делать? Тебе не морочу»); 8) не занималась бы, если бы была одна («если бы да кабы. Но ведь занимаюсь!»); 9) любишь вонзать ногти в чужие руки; 10) любишь наступать на ноги острым каблуком; 11) ревнива до безобразия (бедный твой муж!!!).

Назначь мне хоть на завтра свидание. На полдесятого. Хоть погуляем немного.

Ира!

Давайте с Вами встретимся в 9 часов и 30 минут 16 апреля. Это будет завтра. Давайте с Вами встретимся возле автомата-закусочной на площади Дзержинского.

Я хочу с Вами дружить. А Вы?

Жму руку. С.

Ах, какой вы нахал!

Да ну вас!

Скажете, право, такое!

Ну уж ладно, давайте. Только чтоб без глупостев. Я девушка честная.

…………………………………………………………………………………..

— Ты меня не оставишь?

— Я не могу тебя оставить.

— Я очень боюсь. Страшно мне. Я себя чувствую очень беззащитной.

— Я знаю, у тебя нет оснований надеяться на меня. Но я совершенно определённо могу гарантировать одно: моё к тебе отношение.

— А я тебя люблю.

— А для определения моего к тебе отношения слово ещё не найдено.

— Я мельком видела у тебя в папке какие-то листы. Напечатанные и написанные. Что это? Я не читала.

— Это та писанина, о которой я тебе как-то говорил.

— Покажешь? Сегодня?

— Не знаю даже. Читать черновик трудно. Читать самому вслух? Не знаю, по-моему, на слух не воспринимается…

— Я сама разберусь.

— На слух — не то.

Вот я пишу про комсомольского секретаря факультета:

— После бюро Фарберова мне говорит: «Сидела я, смотрела на тебя (на меня) и думала: а не ввести ли тебя (меня) в бюро?» Я спросил, что — я хорошо вписываюсь в эту картину? Она говорит: великолепно!

Не подложить ли себе такую свинью?

— Пусть они меня выберут в Бюро. Вот где весело будет.

— А что? Это было бы (предложение нереального условия) хорошо. Ты полемична по характеру, резка в суждениях, не лезешь за словом в карман. А там этого всего мало.

— Хоть что-то хорошее о себе от тебя мельком услышишь…

А к лету стало складываться так: я без Ирки жить уже не в силах — так хочу дружить, а Ирка — нет, дружить уже не может. Возникло напряжение. И всё оно росло. Хотя порой и разряжалось соскальзыванием с дружбы.

Летом была назначена педагогическая практика в пионерских лагерях. Мы записались с ней, конечно, вместе. Нам выпал лагерь КГБ.

— Мы будем вместе. Мы будем вместе. Мы будем вместе. Мы будем вместе. Ты не думаешь, что нас теперь могут не пустить вместе в лагерь?

— Это приходило мне в голову, но пришло ли им? Очень может быть, что и нет. Забыли. А если да, то при такой постановке вопроса, конечно, не пущать… А при торжестве разума и прогресса об этом и разговора не будет.

На Большой Лубянке, носившей тогда имя Дзержинского, в доме графа Ростопчина познакомились мы с хозяевами нашего лагеря. О, как они были корректны! Наш куратор нам всё рассказал и объяснил, но тут к нему зашёл корректнейший коллега, они извинились и стали говорить промеж себя. Они говорили негромко, но внятно, все их фразы были ясно слышны, но о чём, про что они говорили, понять не удалось ни мне, ни Ирке.

Мы подписали какие-то бумаги, и нам пожелали удачи. А через день оказалось, что меня в этот лагерь берут, а Ирку нет. Делать было нечего, и мы решили, что пусть она едет в Ригу и найдёт себе практику там. Институтские руководители практики сказали, что это вполне допустимо.

Я погрузился в чекистский автобус и поехал в Белые Столбы, где раньше располагался не очень большой лагерёк для тех врагов народа, что для каких-то целей необходимы были рядом, под рукой. Ирка меня, конечно, провожала. И очень скоро я получил письмо.

Я только сегодня проводила тебя. Прошёл лишь день. А у меня такое чувство, будто прошла вечность, и я не знаю, что делать с этой вечностью и с той, которую мне ещё придётся пережить.

Автобус ушёл, и я, уж сердись — не сердись, а заревела в голос. Как представлю себе, что могла бы… Ну, об этом не будем.

Была в институте. Видела Родионову (эта славная преподавательница вела у нас восемнадцатый век). Твоя курсовая прочитана, завтра я её получу. Там «пять», но грамматика, говорит, страдает… Ай-яй. И я не заметила. Мою работу она, может быть, до завтра прочтёт.

Со стипендией хуже. Бухгалтерия валит на деканат, деканат — на бухгалтерию, а стипендии нет и неизвестно. Дальше седьмого я ждать не могу. Денег нет ни копейки. Жить не на что. Придётся уехать.

И вот, выйдя из института, я оказалась в ужасной луже. Делать нечего, идти некуда, нигде меня не ждут, никому я не нужна, да и мне никто не нужен.

И я пошла. Шла, шла, села на скамейку, поплакала и дальше пошла. Притопала домой, одолжила «рупь» и пошла в кино. Два сеанса просидела…

Милый, я тебя совсем измочалила перед твоим отъездом. Ну, я скверная, невыдержанная. Всё так. Я постараюсь. Я научусь. Я же говорила: любить Кабанова — работа сложная. Учиться ей надо. Я учусь.

Передо мной всё время ты и эта скверная мысль, что я тебя потеряла. А что без тебя делать? Жизни не будет ни тебе, ни мне.

Если признаться, то в последнее время нервы мои дошли до такого состояния, что подчас истерическое состояние возникало лишь из истерического состояния. Я начала даже терять многое из того нового мироощущения, которое приобрела с тобой. Может быть, и вправду неплохо, что мы разъехались. Мы держали друг друга на очень большом накале, оба не выдержали, оба встали в оппозицию, только выразилось это по-разному у тебя и у меня.

Если я тебе скажу, что отдыхаю от тебя без тебя, это будет неверно. Но что-то внутри меня немного освободилось. Я сама ещё не знаю, что это, но что-то есть. Я думаю, что один, и самый трудный, период окончен, начинается другой. И всё должно быть иначе. Нам необходимо быть друг для друга. Значит, необходимо беречь самих себя и друг друга. Мне нужно научиться многому. Но и ты не сердись, если я скажу, что тебе надо научиться хоть в какой-то мере быть ко мне мягче. Думаю, что это со временем придёт. Ты же знаешь, что никто никогда не поймёт тебя, как я, не будет знать, что тебе нужно, как знаю я, не выдержит того, что выдерживаю я. Никуда тебе от этого не деться. Никогда ты этого не забудешь, даже если захочешь забыть. Забыть можно многое, но не то, что когда-то кто-то тебя понял и тебя знал. Для этого мы все, а ты особенно, эгоистичны. Можно переваривать своё «я» в одиночестве, пока это единственная возможность иметь дело с этим «я». Но как только кто-то нашёл рецепт этого варева, уже не успокоишься на прежнем «самообслуживании». Все очень одиноки. И то, что называется душой, само потянется за грань одиночества, если есть куда тянуться.

Это всё, как и обычно, к тому, что тебе уже нельзя без меня. Ничего нового. Я всё о том же. И ещё о том, что тебя люблю без всякой разумной (и неразумной) меры.

Сегодня уже завтра. Вчера бросила писать и легла спать… Легла-то легла, а вот спать не спала ни часу. Читала сказки Шахразады, плакала и снова читала. Тётя Маруся (хозяйка) сердится, говорит, что я вот убиваюсь, а ты, небось, уже девочку себе завёл и на меня плюнул. Обещает сегодня спрятать лампочки, чтобы я всю ночь не читала. Я ей пообещала, что буду тогда реветь всю ночь. Она меня жалеет, кормит. Говорит, что привыкла ко мне и без меня скучать будет.

Опять читаю «Тысячу и одну ночь». Никогда не любила эти сказки, а тут вдруг они увлекли. Наивны они неподражаемо. Непосредственность совершенно девственная — именно в своей неприкрытой сексуальности. Как тебе это?

О, как строен он! Волоса его и чело его в темноту и свет весь род людской повергают. Не кори его за родинку на щеке его: анемоны все точка чёрная отмечает…

Если бы в наше время можно было изъясняться таким слогом! Я бы только так с тобой и говорила.

После сказочной ночи вид у меня своеобразный и даже (против ожидания) интересный. Тонкое-тонкое бескровное лицо, а под глазами такие круги, что это уже не глаза, а фары. Когда я зашла в деканат, Гор? (зам. декана) со свойственным ему тактом возопил:

— Душа Грейсер явилась на страшный суд! А где же сама Грейсер?

И пояснил:

— От тебя остался один бесплотный дух. Вот до чего любовь доводит.

Я чуть не заревела от обиды. Неужели и он о нас знает? Хотя, кому, как не ему, это знать!

Ура! Стипендия будет седьмого, значит, седьмого я тебя увижу: ведь ты за ней приедешь? Ох, как я тебя целовать буду!

Мне нужно сидеть здесь до двух часов, на два мне назначила встречу Родионова, а сейчас одиннадцать, вот и сижу в читалке.

Захожу я в читалку, смотрю, на полке твой портфель. У меня даже сердце ёкнуло. Осмотрела его, обнюхала и, хотя точно знаю, что тебя нет, с дрожащими поджилками пошла осматривать читалку. И, конечно же, тебя нет. А портфель стоит точно такой. Сейчас опять ходила смотреть — стоит. Свинство: иметь такой портфель, как у тебя!

Сейчас спускалась вниз. Подходит Иван Егорович (Иванов, другой зам. декана и парторг факультета).

— Хоть бы зашли поговорить.

— О чём?

— О вас ходят такие разговоры, а вы не зайдёте поговорить со старшим товарищем…

Я психанула:

— Старшие товарищи предпочитают делать оргвыводы за спиной!

И тут пошло: моральные устои, разбитая семья, чувства и долг и т. д., и т. п.

Он торопился на партсобрание и, уходя, сказал:

— Я бы на вашем месте зашёл ко мне перед отъездом.

Нужно зайти. Фраза нехорошая. Когда такую фразу произносит начальник, лучше сделать то, что он бы сделал на твоём месте.

Завтра пойду в Пушкинский музей, там концерт по случаю дня рождения. Выступают Ильинский, Топорков, Астангов и др. Ты тоже мог бы пойти. Седьмого в 18 часов. Вход свободный.

Когда исцеленье дашь душе ты измученной?

Поистине мир Плеяд мне ближе любви твоей!

Разлука, тоска и страсть, любовь и томление,

Отсрочки, оттяжки вновь — от этого гибнет жизнь.

Любовь не живит меня, в разлуке мне смерти нет,

Вдали — не далёко я, не близок и ты ко мне.

Ты чужд справедливости, и нет в тебе милости,

Не дашь ты мне помощи — бежать же мне некуда.

В любви к тебе дороги все мне тесными сделались,

И ныне не знаю я, куда мне направиться…

Опять Шахразада.

Я просидела в Москве два лишних дня. Я ждала с раннего утра и до позднего вечера твоего звонка…

Какие звонки? Я от пионеров с ума сходил, забыл о матери, о друге, о жене…

… Больше задерживаться я не могу. Завтра утром улетаю. В сумке билет. Завтра в два часа дня я буду дома. Не могу понять причину, по которой ты не приехал. Ты не получил записку? Так я же её отдала самому Перепёлкину (чекист, курирующий лагерь, он, как и все они, был вежлив и доброжелателен), и мне было обещано, что на следующий день (т. е. шестого) она, записка, будет у тебя в руках… Ещё труднее предположить, что ты был и не позвонил…

Дело даже не в том, что очень хотелось тебя повидать, просто увидеть. Тут хуже. Я уже говорила, что меня звал для беседы Иванов. Так вот, я была у него. И хорошо, что пошла. Выяснилось, что мы с тобой просто наивные кролики и ничего не понимаем в жизни. Оказывается, всё это время его (Иванова) бомбардировали звонками и визитами по поводу нас с тобой. Требовали, грозили и не оставляли в покое. Кто? Он не сказал.

— Ну зачем вам это? Вы и так переживаете. Достаточно того, что я сказал.

Затем он произнёс очень и очень странную фразу:

— Под большим секретом скажу вам, что когда я спросил жену Славы, примет ли она его, если он вернётся, она ответила, что примет…

Я так и подпрыгнула:

— Значит, вы и с ней говорили?

Молчание. Дважды я задала этот вопрос, и дважды он увернулся от ответа. Ничего подобного я не ожидала.

Оказывается, пока мы с тобой ссорились и мирились, ругались и целовались, против нас велась такая грандиозная кампания, что страшно себе представить.

Велась? Нет, ведётся.

Здесь надо бы внести небольшое уточнение — по поводу «если он вернётся». Я ж никуда не уходил. Это жена моя ушла к себе на Маросейку, а идею к тому подала, конечно, тёща. Ход был верный, потому что коварный: они тем самым отняли Наташку не только у меня, но, что всего болезненней, у моей мамы.

И далее опять письмо…

Я плакала, ничего не могла с собой поделать. Иванов несомненно стал теперь относиться к нам по-человечески. Он хочет ещё поговорить с тобой. Отказываться от этого нельзя, т. к. он сам заметил, что в административном решении этого вопроса, которое всё равно будет, он играет основную роль.

Да, Иванов подтвердил, что «сигналами» бомбардировали не только его, но и КГБ. И много раз. У меня лопается голова. Я не знаю, что делать. Машина работает, лопасти её скрежещут, и скоро она перемелет меня.

Через час улетаю. Всё. Не оставляй меня.

9. VI.63 г.

Из Риги в Белые Столбы

12 июня 1963 г.

Кабанов!

Вчера развлекалась: ходила здороваться с городом. Заходила во все магазины… Видела несколько красивых галстуков. Подберу их для тебя. Купила тебе запонки тёмного янтаря.

Вчера, пока бродила, придумала очень грустную игру. Ходила и думала, что ты сидишь дома и ждёшь меня. Вернулась — никого. Придумала, что ты вышел. Теперь готовлю, убираю для тебя — ты вернёшься.

Читаю воспоминания о Маяковском. Чем дальше, тем страшней, когда дохожу до 14 апреля. Хочется взвыть: «Не надо!» Как будто что-то можно исправить, как будто люди изменились, как будто, живи он сейчас, что-нибудь изменилось бы. Всё было бы так же. Россия-матушка всегда отличалась удивительной способностью убивать великих. Как они его! Это ужасно. И очень стыдно. За них, за нас, за всех. Асеев кается…

Вчера испекла печенье. Очень вкусно. Узнай, принимают ли у вас в лагере посылки. Я бы тебе чего-нибудь вкусненького послала. Очень хочется.

Из Риги в Белые Столбы

13 июня 1963 г.

Я всё о тебе думаю. И всё думаю, думаю.

Так мне хочется, так мне нужно, чтобы ты был счастлив. Безоговорочно счастлив. Вот тогда и я смогу жить. И ты не должен мешать мне делать твоё счастье. Ты должен вырваться сейчас или никогда. Во всём мире нет сейчас человека, кроме меня, который может тебе в этом помочь. Ну, будь человеком! Ведь я люблю тебя. А это тоже ответственность. Но и эту ответственность за мою любовь к тебе я готова переложить на свои плечи. Хотя у людей так и не делается. Но у нас ведь всё не как у людей. Ты мне снишься. Всё время. А на фотографии твои я не смотрю. Очень больно на них смотреть. Только маме показала, а потом спрятала далеко-далеко.

А ты вспоминаешь меня? Неужели не соскучился ни капельки? Я ведь велела тебе скучать.

Не лишай меня возможности быть с тобой, быть твоей, быть для тебя и всю жизнь. Я должна ссориться с тобой по мелочам и испытывать потом счастье примирения. Не лишай меня возможности придумывать для тебя новые блюда, пришивать пуговицы к твоим рубашкам, следить за тем, чтобы на тебе хорошо сидели брюки и ожидать тебя домой с работы.

Ты глупый и слепой. Тебе кажется, что ты и сам, без меня, всё можешь. А меня ты вроде бы не любишь и обойдёшься без меня. А я плюю с того вон высокого каштана, что растёт у меня под окном, на твоё «не люблю». Меня же Бог для тебя из твоего ребра сотворил. И не тебе с Богом спорить!

Меня здесь устраивают во Дворец пионеров. Надо будет с недельку отработать, а потом получу необходимую характеристику о пройденной практике.

Ты должен побывать у меня дома. Я здесь лопала апельсины, а сегодня с утра сварила из корочек варенье. Объедение! Жаль, нет тебя. Тебе не жаль?

Как ты там, бедняжка, с детьми? Очень тяжко?

Дочитала Маяковского и о Маяковском. Мыслей много, чувств ещё больше. Но человек он был, видимо, нелёгкий. Странно: Маяковский в моём представлении слился вдруг с Писаревым. Я нашла много «точек соприкосновения». Теперь схватилась за Чуковского, а потом возьмусь за критиков девятнадцатого. Тянет меня на них.

Хочешь, я из тебя Белинского сделаю? Ну, тогда хотя бы Бонди! А впрочем, зачем это? ты будешь Кабановым. И это ещё лучше. И не надо думать, что я тебя переоцениваю. Во-первых, я знаю о тебе лучше тебя, а во-вторых, если и так, я тебя всё равно заставлю самого себя «переоценить». Ты и сам не знаешь, на что способна наша ассоциация!

И всегда я буду любить тебя. А потом и ты меня. А потом мы вместе — друг друга.

Защити меня от самого себя. Не оставляй меня.

Из Риги в Белые Столбы

17 июня 1963 г.

… Хочешь я тебе скажу, что ты сейчас чувствуешь, оставшись без меня? Тебе кажется, что ничего не было, что был просто кошмарный сон и больше ничего.

Какое ты имеешь право считать меня сном, да еще кошмарным?!

Это о том, что думаешь ты. Теперь — что думаю я. Вернее, что чувствую. А чувствую я, притом болезненно и ежеминутно, клин, который ты забил в моё сердце. Клин вбит глубоко и крепко. Не пошевелиться.

Ну как ты можешь, перебив мне хребет, продолжать жить по-прежнему? Как мне жить с перебитым хребтом?

Понимаешь, родной, как худо мне здесь без тебя?

Вчера приехал сюда на месяц оркестр Баршая, и, конечно, Федька Плятт сразу на всякий случай (не зная, что я здесь) позвонил. Вчера мне удалось отбрехаться, но не знаю, удастся ли впредь. Впрочем, всё-таки иногда мне надо выбираться из берлоги, иначе рехнусь в конце концов. Похожу на концерты, можно разок и в кабак. Выпить в моём положении не мешает, хотя, честно говоря, почему-то не хочется. А ты же там, верно, выпиваешь? Да ещё и за девочками приволакиваешь. Знаю я тебя, старого ловеласа.

Ты знаешь, мама заранее согласна тебя любить.

Из Белых Столбов в Ригу

29 июня 1963 г.

(Очень корявое письмо)

К сожалению, не могу писать. Правая рука на дощечке: футбол, но перелома нет.

Короче: встретимся 1 сентября.

Ради бога, не подумай, что это мистификация.

Действительно, был футбол. Вожатые против старших пионеров. Я был у их штрафной площадки, спиной к воротам, когда на меня вышел мяч на метровой высоте, и я, вспомнив молодость, пробил через себя в падении на спину. В ворота немного не попал, но славили герольды мой удар. А правая кисть подогнулась, случился сильный вывих.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Света

Из книги Генерал Дима. Карьера. Тюрьма. Любовь автора Якубовская Ирина Павловна

Света Странно, но эта девушка совсем не подходила под тот женский стандарт, который обычно нравился Диме. Это был совсем не его тип. Темненькая, с короткой стрижкой, худенькая, с очень маленькой грудью — скорее, антипод идеала женской красоты, которому Дима поклоняется.


Подлинная история Джимми Валентайна. Из воспоминаний Эла Дженнингса «Сквозь тьму с О. Генри».

Из книги Подлинная история Джимми Валентайна автора Дженнингс Эл Алонсо

Подлинная история Джимми Валентайна. Из воспоминаний Эла Дженнингса «Сквозь тьму с О. Генри». [Эта история относится к тому периоду жизни Эла Дженнингса, когда он сидел в каторжной тюрьме Огайо.]В тот день, когда я рассказал Биллу Портеру[1] о Дике Прайсе, сотоварищу по


Демон и яблоко. История Айры Маралатта. Из воспоминаний Эла Дженнингса «Сквозь тьму с О. Генри».

Из книги Демон и яблоко автора Дженнингс Эл Алонсо

Демон и яблоко. История Айры Маралатта. Из воспоминаний Эла Дженнингса «Сквозь тьму с О. Генри». Портер и Луиза — так мы называли нашего француза, повара-любителя, сидевшего за подлог — любили поговорить на темы астрономии или эволюции. Портер пошучивал, Луиза же


СКВОЗЬ ТЬМУ

Из книги Мераб Мамардашвили за 90 минут автора Скляренко Елена

СКВОЗЬ ТЬМУ Так вот, к тем словам, которые у нас уже были (мы накапливаем слова и термины), прибавились еще кое-какие слова, не все, конечно, понятные, — скажем, «тоска», «страдание», «труд жизни», «отстранение». И хотя ни одно из этих слов не говорит о времени, но они в


Зови, зови глухую тьму

Из книги Колымские тетради автора Шаламов Варлам

Зови, зови глухую тьму Зови, зови глухую тьму И тьма придет. Завидуй брату своему. И брат


Глава третья Урок сумерек

Из книги Мишель Фуко автора Эрибон Дидье

Глава третья Урок сумерек Эта брошюрка необычного формата озаглавлена «Нестерпимо!». На форзаце — список того, что должно идти под нож: «Нестерпимы: трибуналы, полицейские, больницы, психиатрические лечебницы, школа, военная служба, пресса, телевидение, государство». Но


«Сквозь тьму веков глядит Твое лицо…»

Из книги Темный круг автора Чернов Филарет Иванович

«Сквозь тьму веков глядит Твое лицо…» Сквозь тьму веков глядит Твое лицо — Дремучий лес, пустынные просторы, — Озер, болот змеистое кольцо, — Холмы, овраги, пустыри и горы… И веет ветер, и шумит бурьян, Шумит, шумит века, не умолкая… И гарь, и дым, миражи и туман… Печаль


«Гляжу во тьму глазами рыси…»[5]

Из книги Легкое бремя автора Киссин Самуил Викторович

«Гляжу во тьму глазами рыси…»[5] Гляжу во тьму глазами рыси, В усталом теле зябкий страх. Достигну ли заветной выси Иль упаду на крутизнах? Широко звезд раскрыты вежды, На белых стенах резче тень. Ужель отринуты надежды Увидеть беззакатный день? Ужель забросить посох


ИЗ ТЬМЫ В ТЬМУ

Из книги Вспомнить, нельзя забыть автора Колосова Марианна

ИЗ ТЬМЫ В ТЬМУ Все случилось так непонятно, Но запомнилось мне навек: Подошел ко мне неприятный, Злобой выдуманный человек. Да, бывают в жизни минуты, Сердце знает, что близок рок… Человека того, почему-то Я тогда оттолкнуть не мог. Я не знал, что это Иуда, Ненасытный и


Свет побеждает тьму

Из книги Листы дневника. Том 1 автора Рерих Николай Константинович

Свет побеждает тьму Свет побеждает тьму. Эта истина остается непреложной. Всякие личины тьмы — чудища обло, стозевно и лаяй — не устают поносить Свет. Пьяный клеветник Василий Иванов, имя которого стало отрицательно-нарицательным, в дополнение к своей книге "От Петра 1 до


4. Последний отблеск «Сумерек»

Из книги Тайны жизни Э Л Джеймс автора Шапиро Марк

4. Последний отблеск «Сумерек» К середине 2008 года Эрика достигла определенного рубежа в своем эмоциональном развитии. Она дочитала восьмисотый любовный роман (к этому времени она почти не читала ничего другого). Бесконечные романтические истории сменяли одна другую,


ГЛАВА 1. ПОГРУЖЕНИЕ ВО ТЬМУ

Из книги Аденауэр. Отец новой Германии автора Уильямс Чарльз

ГЛАВА 1. ПОГРУЖЕНИЕ ВО ТЬМУ «Мне ничего не надо, только мира и покоя»[20] На пятьдесят восьмом году жизни наш герой оказался полным банкротом. Не только в том плане, что он лишился всех средств к существованию, но и в более широком смысле слова. Ему грозил суд, притом в


Света

Из книги Чётки автора Саидов Голиб

Света Я живу словно в сказке. Или во сне. Возможно, это объясняется только тем единственным обстоятельством, что мне жутко «везёт на людей».Света принадлежит к тому типу полу-спившихся женщин, возраст которых совершенно невозможно определить: с одинаковым успехом, ей


VIII. «СВЕТА, БОЛЬШЕ СВЕТА НА ЭТО ТЕМНОЕ ДЕЛО!»

Из книги Короленко автора Миронов Георгий Михайлович

VIII. «СВЕТА, БОЛЬШЕ СВЕТА НА ЭТО ТЕМНОЕ ДЕЛО!» Я поклялся на сей счет чем-то вроде аннибаловой клятвы и теперь ничем не могу заниматься и ни о чем больше думать. В. Г. Короленко Добрый человек умирает, дело его остается. Удмуртская пословица Пределы народной темноты и


УХОД ВО ТЬМУ

Из книги Феллини автора Мерлино Бенито

УХОД ВО ТЬМУ В начале весны 1991 года Федерико постигло большое горе. Его брат Риккардо, парализованный незадолго до этого, умер 26 марта. Федерико, как только узнал о его болезни, объездил все госпитали и клиники Рима, чтобы найти для него лучших врачей, обеспечить ему лучшее


Света

Из книги Легкое цунами времени автора Овсянникова Любовь Борисовна

Света Свете я позвонила не сразу, сначала побродила по квартире. Потом мне показалось этого мало, и я вышла на прогулку в сквер. Основательно проветрив душу, успокоившись, все же продолжила поиски.После моего ухода из типографии там многое изменилось. Мое место пустовало