ИЗ ДАЛЕКОГО ДАЛЕКА

ИЗ ДАЛЕКОГО ДАЛЕКА

Ранней весной 1886 года в Чижовку, пустынную окраину Острогожска, раскинувшегося на берегах реки Тихая Сосна, въехала пролетка, запряженная парой лошадей. Рядом с кучером чинно восседал мужчина. Аккуратная бородка и изящное пенсне придавали ему вид этакого разночинца середины XIX века. С виду ему было лет тридцать. И лишь глубокая морщина, пролегшая меж бровей, разделившая пополам лоб, говорила о том, что забот этому еще далеко не пожилому человеку выпало по жизни немало.

На заднем сиденье расположилась женщина с ребенком на руках. Гордая ее осанка чем-то напоминала «Неизвестную» Крамского. Она выглядела моложе мужчины, сидевшего рядом с кучером. В глазах ее голубовато-василькового цвета нет-нет да появлялся блеск, излучаемый обычно в юности. Но была в ее глазах едва уловимая грусть, скорее усталость. Быть может, сказалось длительное путешествие. Лошади двигались с ленцой, пассажир, сидевший на переднем сиденье, оглянулся и, улыбнувшись, сказал:

— Уже почти приехали.

— Яков, это то самое райское место на земле, куда ты привез меня и Моню? — с насмешкой спросила женщина.

— Не сомневаюсь, скоро ты сама убедишься в этом.

Второй их сын родился вскоре после приезда в этот городок — 3 ноября 1887 года. Нарекли его Самуилом — быть может, в честь одного из известных библейских пророков, последнего из судей израильтян — за ним наступила эпоха Царей; а может быть, новорожденного нарекли этим именем в память кого-то из предков. Спустя много лет, уже в преклонном возрасте, Самуил Маршак напишет: «Годы, когда отец служил на заводе под Воронежем, были самым ясным и спокойным временем в жизни нашей семьи». А тогда, в тот пасмурный мартовский день 1886 года, экипаж остановился у ворот «Мыловаренного завода братьев Михайловых».

Яков Миронович — так звали отца семейства — спрыгнул с пролетки, рассчитался с извозчиком, взял годовалого ребенка на руки, и вся семья направилась на заводской двор. Навстречу им шел улыбающийся, слегка подвыпивший человек с метлой в руках. Он явно обрадовался гостям:

— Родион Антонович просили вам передать, что будут здесь к обеду.

Внимательно посмотрев на женщину и, наверное, уловив в глазах ее тревогу, он сказал:

— Вам здесь понравится, мадам. Где же еще на свете есть место красивее и тише, чем наша Чижовка?

Потом пошел к пролетке и вскоре принес вещи к старому дому, спрятавшемуся где-то в глубине двора.

Яков Миронович родился в 1855 году в Западной Белоруссии, в каком-то местечке недалеко от Минска. Он был обладателем редкой, казавшейся странной фамилии Маршак. И в паспорте значился: «койдановский мещанин Минской губернии». Стало быть, предки его вели свой род из местечка Койданов — небольшого городка на реке Нетече, впадающей в Двину. Давным-давно, в XII веке, когда земли эти принадлежали России, небольшой этот поселок назывался красивым русским словом Крутогорье, но в конце XII века был завоеван татарским военачальником по имени Койдан и переименован в его честь. В 1249 году войска Миндовга — литовского православного князя — отвоевали этот город у татар (заметим, что евреи в ту пору сражались бок о бок с литовцами и поляками, за что в 1264 году король Болеслав пожаловал евреям охранную грамоту), но название его — Койданов — сохранилось до наших дней.

Итак, койдановский мещанин Яков Маршак приехал в Чижовку, эту забытую богом окраину Острогожска, по приглашению хозяина мыловаренного завода, пришедшего к тому времени в полный упадок. Последняя надежда была на Якова Маршака — человека, слывшего мастером своего дела. Пройдут годы, и его сын Самуил напишет об отце: «В своем деле он считался настоящим мастером и владел какими-то особыми секретами в области мыловарения и очистки растительных масел. Его ценили и наперебой приглашали владельцы крупных заводов. До Воронежа он работал в одном из приволжских городов на заводе богачей Тер-Акоповых. Но служить он не любил и мечтал о своей лаборатории.

Однако мечты эти так и не сбылись.

У него не было ни денег, ни дипломов, и рассчитывать на большее, чем на должность заводского мастера, он не мог, несмотря на то, что отличался неисчерпаемой энергией и несокрушимой волей».

Небезынтересна история предков Якова Мироновича Маршака. Далекие пращуры его уже в начале XVII века обитали в Койданове, затерявшемся на восточной окраине Речи Посполитой, могущественного литовско-польского государства. В конце XVI — начале XVII века в Койданове была большая еврейская община. Правители Речи Посполитой предложили евреям своей страны поселиться на новых территориях, дабы развивать там торговлю и ремесла. Они обещали евреям защиту от местного населения, но аборигены, конечно же, не были в восторге от появления на их землях иудеев. Между тем в Речь Посполитую стали приезжать иудеи со всей Европы. Об одном из них, еврее по имени Шауль, выходце из Италии, существует легенда. Он был умен и удачлив и вскоре оказался при дворе польского короля Батория. Могущественный и щедрый владыка даровал Шаулю звание Слуга короля. Предки Шауля были из Брест-Литовского — небольшого городка Минской губернии. Кто знает, говорит легенда о Шауле, возможно, Шауляй был назван в честь него. Существует предание, что после смерти Стефана Батория на должность короля было много кандидатур. Выборы длились целую ночь, и всю эту судьбоносную ночь королем Польши был еврей-талмудист по имени Шауль. Недолго царствовал Шауль. Наверное, тогда возникла пословица: «Дай Бог тебе царствовать больше, чем Шауль». Наутро королем избрали шведского принца Сигизмунда. И, как оказалось, выбор был весьма удачным — он правил почти пятьдесят лет. Этот потомок польской династии Ягеллонов в 1551 году даровал евреям все права, даже право назначать судей и выбирать раввина, то есть полное самоуправление, но даже при таком добром отношении к себе евреи Польши не пытались «сделаться» поляками: храня память о своих героях (от Моисея до Самсона), они прежде всего оставались верными своему Богу. В этом решающей была мудрость раввинов, мудрость Каббалы[2].

Город Койданов, еврейская община которого процветала в конце XVI — начале XVII века, был бы, наверное, сегодня забыт историей, если бы не сын койдановского равва Израиля. Звали его Аарон бен Израиль Шмуэль. Родился он в 1614 году. Шмуэлю еще не было тринадцати, когда ему доверили вести проповеди в синагогах, иешивах, а также участвовать в диспутах с почтенными раввинами. Уже в отрочестве Шмуэль бен Израиль позволял себе рассуждать о многих премудростях иудаизма. Мало того, он позволял себе высказывать это мнение вслух. О нем ходили легенды. Вот одна из них: «Шмуэлю шел шестой год, когда во время возникшего в Койданове пожара сгорел дом его родителей. Увидев отчаявшегося отца, сидящего у пепелища, рыдающую мать, Шмуэль спросил:

— Разве Бог разрешает так горевать из-за сгоревшего дома? Он поможет нам построить новый дом.

— Не из-за дома я горюю, — сказал равв Израиль, — плачу из-за сгоревших свитков, где значилось наше семейное древо, восходящее к самому мудрецу Гиллелю.

Даже не задумываясь, Шмуэль сказал:

— Мы создадим новые свитки, и наше семейное древо будет начинаться с меня».

Героем этой легенды был не только Шмуэль из Койданова, но еще многие вундеркинды, в частности — равв Бауэр из Межерича, родины Баал-Шем-Това — основателя хасидизма. Со временем Шмуэль из Койданова стал одним из самых знаменитых толкователей Торы[3], Талмуда[4], Мишны[5], Мидраша[6]. Пройдет почти три столетия, и дальний потомок Шмуэля Махаршака — Самуил — переведет на русский язык отрывки из Мидраша:

…Но однажды он почуял

Ужас близкого бессилья…

Это было в яркий полдень —

В полдень солнечного дня.

Он проник в бездонность неба,

Он влетел, сжигая крылья,

В море радужного солнца —

В бездну знойного огня!

И упал. И знают люди,

Где таится он в покое…

Но приют его — не горы,

Не долина, не скала,

Где клюет добычу ворон…

Дно холодное, морское —

Одинокая могила

Одинокого орла.

В еврейской истории Шмуэль бен Израиль Койдановер остался под именем Фамилия эта произошла от сокращения званий и имени Аарона Самуила бен Израиля Койдановера («М» — маре (учитель), «Р» — раввин, «Ш» — Шмуэль (Самуил), «К» — скорее всего, от местечка Койданов, но, возможно, и от слова «Кохен» (потомков священного рода Аарона), а может быть, от родовой фамилии «Клюгер» — «Умный»).

Уже в отроческом возрасте Шмуэлю в Койданове учиться было не у кого. На средства общины его послали в Вильнюс — город, известный своими учеными — толкователями Торы, в город, не случайно названный Ерушалаим-де-Литте. Вскоре имя его стало известно во всех еврейских общинах Речи Посполитой. Он писал интерпретации гемары — одного из труднейших разделов Талмуда, сочинял трактаты по Торе. Шмуэлю едва исполнилось тринадцать лет, когда по воле койдановского раввина Израиля и вильнюсского учителя законов Торы Лазаря Краама его женили на дочери достопочтенного ребе. Этот ортодоксальный вильнюсский раввин, впрочем, как и Израиль из Койданова, не очень жаловал евреев, интересовавшихся чем-то еще кроме Торы. Светские науки он считал выдумкой греческих мыслителей, выдумкой ненужной, вредной истинному иудею. Надо ли говорить, что все это не прошло бесследно для Шмуэля. Изречение: «Мудрость, ниспосланная божественным откровением Торы, неисчерпаема до конца» стало законом его жизни. Потом учителем его стал Иошуа Гешель бен Яков из Люблина — один из величайших талмудистов и каббалистов XVII века. Иошуа Гешеля и отца его Якова Шмуэль Койдановер называл своими учителями, не раз цитировал их в своих книгах.

Родились в семье Шмуэля трое детей — сын и две дочери. Но недолгим оказалось семейное счастье Шмуэля: Россия не хотела, не могла смириться с потерей своих территорий и, собрав большую армию, начала кампанию по освобождению захваченных поляками и литовцами земель. Койданов оказался первым на пути русской армии, и, естественно, ему досталось: «московичи» уничтожили город, жестоко расправились с жителями. Среди немногих выживших оказалась и семья Шмуэля Койдановера — ей удалось добраться до Вильнюса. Быть может, так решила судьба, чтоб было кому поведать о том, что произошло в Койданове в ту пору. Беды семьи Шмуэля Махаршака на этом не закончились: в 1655 году казаки вместе с армией «московичей» подошли к Вильнюсу. Разумеется, евреи поспешили покинуть город. Шмуэль Махаршак, уложив в телегу книги — самое большое свое богатство, вместе с семьей вслед за телегой пешком отправился на юг.

В предисловии к своей книге «Молитва жертвоприношения» он поведал, что произошло с ним и его семьей во время этого путешествия. Они вынуждены были бежать в 1656 году из польского Люблина в один из самых радостных для евреев день — праздник Кущей[7]. Вблизи Люблина семью настиг один из отрядов Богдана Хмельницкого. Уничтожив библиотеку, вдоволь поиздевавшись над женой и дочерьми, казаки убили их. Шмуэлю же, раненому, истекающему кровью, вместе с сыном удалось добраться до Моравии. Там еврейская община, немало наслышанная о нем, приняла его и поддержала. (Здесь заметим: во время чудовищной резни, учиненной Хмельницким, было уничтожено около 800 еврейских общин.) В Моравии Шмуэль, побывавший раввином в Брно, Пельзени, издал немало своих сочинений, большая часть которых до нас, увы, не дошла. Шмуэля Махаршака почитали как одного из мудрейших раввинов того времени. Он отличался остротой ума, глубоким знанием Священного Писания. Его книги, такие как «Молитва жертвоприношения» (1669), «Молитва Шмуэля» (1682) и «Искусство Шмуэля» (1683), не потеряли своей значимости и сегодня.

Шмуэль Махаршак прожил 62 года. Он служил раввином во многих еврейских общинах Моравии, Германии, Польши. Более всего его любили и ценили за честность и преданность вере.

Сын его — Гирш Шмуэль Койдановер Махаршак выбрал дорогу отца. Он вернулся из Кракова в Вильнюс, узнав о происшедшем в его родном городе жесточайшем еврейском погроме. Гирш Махаршак сделал многое для возрождения в Вильнюсе еврейской общины. Но истинную славу обрел благодаря своим учениям, изложенным в нескольких книгах. Гирш Койдановер был раввином во многих еврейских общинах Литвы, а позже — в Минске.

О нем сохранилось немало рассказов, легенд, похожих на притчи. Известно, что в Вильнюсе, где его усилиями была возрождена еврейская община, он по ложному доносу был арестован и вместе с семьей томился четыре года в тюрьме. Можно не сомневаться, что к его аресту были причастны заправилы кагала. Вот что написал он в своей книге «Kaw Hajaschar»: «Этими сетями (греха) спутаны многие заправилы общины. Тщеславием и властолюбием они вселяют в народ великий страх, но не во имя Господа. Сами они пользуются исключительными льготами, по отношению же к народу не проявляют никакого попечения при раскладе налогов. Сами они стараются платить возможно меньше, других же обременяют чрезмерно. При почестях и наградах они всегда первые; лица их пылают от обильных напитков, они тучны и сильны, ибо ни в чем себе не отказывают. А община, дети Авраама, Исаака, Иакова угнетены и разоряемы, они ходят босыми и нагими, потому что их грабят шамеши (Служки синагог. — М. Г.), взимающие налоги, и кагальные прислужники, с ожесточением врывающиеся в дома обывателей; они… дочиста обирают обитателей дома, они даже забирают их платья, их талесы и саваны… Даже подушки они отнимают, и у обывателей остается одна только солома в кроватях; в стужу или дождь домочадцы дрожат от холода и, сидя каждый в отдельном уголке, плачут… Но есть и такие заправилы, которые… едят и пьют на общинные деньги. Из этих же денег они дают приданое своим сыновьям и дочерям; все это награбленное добро — из трудовых денег еврейских обитателей… Такие главари едят кровь и плоть еврейского народа, грабят бедных, сирот и вдов…»

Гирш Койдановер издал сочинения отца, обогатив их своими комментариями (что-то похожее в наше время сделал сын Самуила Яковлевича Маршака — Иммануэль Самойлович, издав его восьмитомное Собрание сочинений). На книге Гирша Койдановера «Правильная мера» остановимся подробнее. Она наполнена мрачным аскетизмом, и это не случайно — вспомним, как много пришлось пережить и самому Гиршу Койдановеру, и польским евреям той эпохи. Есть в книге такие слова: «О человек, если бы ты знал, сколько дьяволов жаждут твоей крови, то ты бы всецело и телом, и душою подчинился Господу Богу».

Гирш Койдановер был не последним священнослужителем в роду Маршаков. Раввинский род Маршаков завершился лишь в начале XX века. Последними из священнослужителей-Маршаков были Реувен Авраам Маршак (1810–1910) и Шимон Ицхак Маршак, родившийся в 1850 году (дата приблизительная).

Яков Миронович Маршак — прямой потомок Шмуэля и Гирша Койдановеров. «Отец Якова Мироновича был человеком огромной физической силы, крутым и деспотичным, требовавшим соблюдения в доме порядка и обрядности, — писал Самуил Яковлевич. — Его старший сын Яков еще в отрочестве взбунтовался против „косности“ отца и стал жить по своему разумению… У него ни в чем не было середины. Людей он делил на две категории. Одна состояла сплошь из „светлых личностей“, другая — из отъявленных злодеев. Любопытно было то, что очень многие из людей, которых мы знали, по очереди побывали в обеих категориях — в „светлых личностях“ и в злодеях».

Мать Якова Мироновича — имя ее до нас не дошло (по мнению Юдифи Яковлевны Маршак, звали ее Эстер, предки ее — из Шклова) — была женщиной доброй, кроткой. Но могла проявить стойкость. «Она была способна на твердость и самопожертвование. В 1918 году — ей было уже за восемьдесят — она, лежа в параличе, заставила дочь, с которой доживала свой век, бежать с маленькими детьми из охваченного махновскими грабежами и пожарами городка, а сама осталась в доме одна и вскоре погибла…» — пишет в книге об отце «От детства к детям» Иммануэль Самойлович Маршак.

Мать Якова Мироновича слыла в своих кругах поэтессой. Она в буквальном смысле слова стихи не сочиняла, тем более не записывала их. Но весьма часто она «думала» вслух и разговаривала с детьми, а позже — с внуками стихами. Кто знает, может быть, именно эти способности передались внуку ее Самуилу. Подтверждений тому немало. Вот одно из них, рассказанное Корнеем Ивановичем Чуковским: «Когда мы праздновали юбилей знаменитого историка Евгения Викторовича Тарле, я как-то сказал Самуилу Яковлевичу, что даже ему, Маршаку, не удастся подобрать рифму к фамилии юбиляра. Маршак мгновенно написал такие строки»:

В один присест историк Тарле

Мог написать (как я в альбом)

Огромный том о каждом Карле

И о Людовике любом.

Впрочем, думается мне, способности Эстер достались не только внуку Самуилу, но и праправнуку ее — Александру Маршаку. Он, как и дед, оказался талантливым переводчиком и сочинителем поэтических экспромтов. Однажды, подарив автору этой книги сборник «Лирические эпиграммы Маршака», он вмиг сочинил:

Знает каждая кухарка,

Ясно даже брадобрею —

Есть свидетельство «от Марка»

И… рассказы от Матвея.

Итак, поэтические способности семьи Маршаков — факт генетический и неопровержимый. Сам же Самуил Яковлевич первые свои стихи сочинил, не написал — сочинил, когда ему не было еще и двух лет:

Я поэт знаменитый, —

Каждый день бываю битый…

Разумеется, в семье Маршаков детей никто никогда не бил, впрочем, лучше всего об этом рассказал сам Самуил Яковлевич в своих стихах:

Все мне детство дарило,

Чем богат этот свет:

Ласку матери милой

И отцовский совет.

Пожалуй, один из немногих потомков этого рода, не унаследовавший литературных способностей, но проявивший талант в других областях, был Яков Миронович Маршак. В характере его сочетались и черты матери, и черты отца. Подтверждает это одно из многих воспоминаний об отце, оставленное нам Самуилом Яковлевичем: «Был у него в молодости случай, который надолго сохранился в наших семейных преданиях.

Отец только что поступил на большой завод в одном из губернских городов Поволжья. Встретили его с распростертыми объятиями и сразу же отвели ему квартиру во втором этаже флигеля, расположенного на заводской территории. Кажется, это была первая в его жизни отдельная квартира.

С удовольствием, не торопясь, принялся он разбирать и раскладывать вещи, как вдруг раздался громкий стук в дверь, — это пожаловал не кто иной, как сам полицейский пристав, особа по тем временам довольно значительная. Приехал он якобы для того, чтобы проверить, в порядке ли у отца документы и есть ли у него „право жительства“ вне „черты оседлости“, где евреям разрешалось тогда селиться.

В сущности, пристав мог бы вызвать отца к себе в полицейский участок повесткой, но предпочел явиться лично, чтобы с глазу на глаз, из рук в руки получить установленную обычаем дань.

Не дождавшись полусотенной, на которую он рассчитывал, величавый пристав потерял терпение и позволил себе какую-то грубость. Отец вспылил, а так как силы он был в то время незаурядной, незваный гость и оглянуться не успел, как очутился на лестничной площадке и от одного толчка полетел вниз по крутым ступенькам…»

И еще один рассказ Самуила Яковлевича об отце: «Детство и юность провел он над страницами древнееврейских духовных книг. Учителя предсказывали ему блестящую будущность. И вдруг он, к великому их разочарованию, прервал эти занятия и на девятнадцатом году жизни пошел работать на маленький заводишко — где-то в Золотоноше или в Пирятине — сначала в качестве ученика, а потом и мастера. Решиться на такой шаг было нелегко: книжная премудрость считалась в его среде почетным делом, а в ремесленниках видели как бы людей низшей касты.

Да и не так-то просто было перейти от старинных пожелтевших фолиантов к заводскому котлу… Отец, по специальности химик-практик, не получил ни среднего, ни высшего образования, но читал Гумбольдта и Гёте в подлиннике и знал чуть ли не наизусть Гоголя и Салтыкова-Щедрина».

Евгения Борисовна Гиттельсон — мать Самуила Яковлевича — родилась и выросла в Витебске, в патриархальной еврейской семье, что говорило о многом. Глава семьи — Борух Гиттельсон, казенный раввин Витебска, был истинным знатоком еврейской истории и языка иврит. Среди многих его учеников был и Марк Антокольский, впоследствии — один из величайших скульпторов России. Молодость и зрелость Боруха Гиттельсона пришлись на годы правления Александра II, когда евреи России, пусть изредка и ненадолго, но могли покинуть пределы оседлости. Старший сын Боруха Гиттельсона, Моисей, в начале 80-х годов XIX века учился в Москве, в высшем учебном заведении. Немногие еврейские семьи, даже весьма богатые, могли послать своих детей учиться в столицу. А Борух Гиттельсон — человек, преданный вере предков, хотел, чтобы дети его получили кроме традиционно-еврейского и светское образование. К Моисею в гости приехала его сестра Женя. Оказавшись в студенческом кругу друзей брата, она была очарована жизнью московской молодежи. С детства хорошо знавшая русский язык (заметим, в семье Гиттельсонов русскому языку обучили всех детей — он был для них родным), влюбленная в романы Тургенева, Гончарова, в стихи Некрасова, Женя Гиттельсон к тому же обладала и незаурядными музыкальными способностями.

«Московские друзья брата приняли ее в свой кружок, как свою, — пишет Самуил Яковлевич. — Показывали ей город, доставали для нее билеты то в оперу, то в драму.

Не часто доводилось ей бывать в театре и на дружеских вечеринках в последующие годы ее жизни, омраченные нуждой и заботой. Вероятно, потому-то она и вспоминала с такой благодарностью немногие дни, прожитые в Москве.

Впрочем, мать моя никогда не была слишком словоохотливой и в противоположность отцу не умела, да и не любила выражать свои сокровенные чувства. Но и по ее немногословным, скупым рассказам в памяти у меня навсегда запечатлелось, быть может, не вполне отчетливое и точное, но живое представление о молодежи восьмидесятых годов, о московских „старых“ студентах в косоворотках и поношенных тужурках, об их шумной, дружной и, несмотря на бедность, по-своему широкой жизни. Я не запомнил их имен, за исключением одного, которое чаще других упоминала мать. Ни разу в жизни не видел я человека, носившего это имя, да и родители мои никогда больше не встречались с ним. Знаю только, что он был так же беспечен, как и беден. За душой у него не было гроша медного, но это не мешало ему быть душой своего кружка. И фамилия его казалась мне словно нарочно придуманной: „Душман“. Я был тогда совершенно уверен, что это не зря».

Самыми незабываемыми оказались для Евгении Борисовны дни в Москве еще и потому, что здесь, в доме брата, она познакомилась с будущим своим мужем — Яковом Мироновичем Маршаком. Самуил Яковлевич считает, что их в значительной мере сблизила любовь к литературе, а более всего — Диккенс: «„Давида Копперфильда“ она и отец читали вслух по очереди».

Эта любовь к английской литературе и к Англии передалась Маршаку. Пройдут годы, и друг Маршака, видный политический деятель Шотландии Эмрис Хьюз, напишет: «Он радовался Лондону и снова переживал в нем дни своей молодости, которые провел здесь, обучаясь в Лондонском университете.

— Я люблю англичан, — как-то сказал мне Маршак.

— За что же? — спросил я, удивившись.

— Знаете, — сказал он, — среди них трое из четырех обязательно окажутся чудаками.

Он любил чудаков. И он сам, пожалуй, был чудаком, так же как и я. Как радовался бы он, если бы ему довелось встретиться с Диккенсом».

О родителях Маршака мы еще не раз будем рассказывать на страницах нашей книги, а сейчас вернемся в детство Маршака.

Из воспоминаний старшего брата Самуила Маршака — Моисея, записанных в 1939 году: «Конец 80-х годов XIX века. Воронеж. Я помню себя смутно с 4—5-летнего возраста. Помню кормилицу Сёмы на крыльце большого дома с маленьким братцем на руках. Она мне что-то говорит о братце… А потом солнечное летнее утро у открытого окна. Принесли большого ворона (не помню, был ли он ручной или ему подрезали крылья). Он ходит по подоконнику, а маленький братец стоит тут же и с огромным любопытством смотрит на птицу. А вот и его старая няня с лицом, достойным кисти Рембрандта. Она помнит время, когда жил Пушкин. Ее молодость и зрелые годы прошли в крепостной неволе… Она смотрит на моего братца и говорит с гордостью: „Енарал Бородин — на всю губернию один!“ В 1 1/2—2 года Сёма был — весь огонь. Живость его была необыкновенна.

Городской сад в Воронеже. Вечер. Площадка. Играет музыка. Сёма рвется из рук няни: вот он выбежал на середину площадки и танцует под музыку. Сотни людей смотрят на него и хохочут. Вдруг оркестр перестал играть.

— Музыка, играй! — кричит он…»

Мгновения раннего детства у художников, поэтов в особенности, навсегда остаются в памяти и с годами вырываются на свободу, воплощаясь в стихах, картинах. Вот и этот день, так живо описанный Моисеем Яковлевичем, остался в памяти Самуила Яковлевича.

Я помню день, когда впервые —

На третьем от роду году —

Услышал трубы полковые

В осеннем городском саду.

И все вокруг, как по приказу,

Как будто в строй вступило сразу.

Блеснуло солнце сквозь туман

На трубы светло-золотые,

Широкогорлые, витые

И круглый белый барабан.

Стихи эти написаны в 1958 году. Самуил Яковлевич возвращался памятью к тому дню не раз: «Нас повели в городской сад, где в круглой беседке играли военные музыканты. У меня дух захватило, когда я впервые услышал медные и серебряные голоса оркестра… Ноги мои не стояли на месте, руки рубили воздух.

Мне казалось, что эта музыка никогда не оборвется…

Но вдруг оркестр умолк, сад опять заполнился обычным, будничным шумом. Все вокруг потускнело — будто солнце зашло за облака. Не помня себя от волнения, я взбежал по ступенькам беседки и крикнул громко — на весь городской сад: „Музыка, играй!“»

Это строки из книги «В начале жизни». День этот оказался столь незабываемым, что отзвук его слышится и в других стихах Самуила Яковлевича:

Не знаю я, с которых пор

Я понял звуковой узор,

Что вечным праздником встает

Среди трудов, среди забот,

И говорит нам языком,

Который всем краям знаком.

И тот, кто в юности был юн,

На голос труб и говор струн,

Как на давно желанный зов,

Душой откликнуться готов…

* * *

Лучшие лирические стихи Маршака свидетельствуют, что поэтом становится лишь тот, в чьей душе всегда живут не только воспоминания о детстве, но и истинное чувство детства. Не случайно древние римляне говорили: «Поэт остается ребенком». И еще: «Поэт — всегда простак». Возможно, поэтому Самуил Яковлевич стал автором очаровательных стихов для детей (не «детских стихов»), таких как «Сказка о глупом мышонке», «Детки в клетке», «Пудель», «Багаж». Только человек, по-настоящему любящий детей, поэт, в чьем сердце детство осталось праздником навсегда, мог написать в зрелом возрасте (было тогда Маршаку тридцать шесть лет) такие стихи:

Бедный маленький верблюд:

Есть ребенку не дают.

Он сегодня съел с утра

Только два таких ведра!

К детским своим годам Маршак часто возвращался на склоне лет:

Все, чем жил я с малолетства,

Вспоминается с трудом,

И стоит в минувшем детство,

Как пустой, забытый дом.

К этой дали стародавней

Навсегда потерян путь,

И давно забиты ставни

Чтобы в дом не заглянуть.

Читая эти стихи, размышляя над ними, я вспоминаю тот день, когда был в гостях у Самуила Яковлевича.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.