Нью-Йорк Июль

Нью-Йорк

Июль

Кардашьяны

Я лопалась от смеха, слушая, как моя дочь Марина расписывает разнообразные суеверия Алекс, матери своей подруги, американки кубинского происхождения.

К примеру, Алекс верит, что если говорить по мобильнику, у которого разряжена батарея, то заболеешь раком. А если лечь в постель, не высушив как следует волосы, заболеешь пневмонией. Ну а если купаться в бассейне, где плавают листья, то и вовсе подхватишь бог весть какую болезнь.

Моя дочь уже несколько лет в рот не берет мяса — по своей воле, я бы ей такого не посоветовала, — и это приводит Алекс в ужас, так как она убеждена, что это путь к бесплодию.

Марине и ее подруге запрещается спать вдвоем в огромной кровати Лиззи — вдруг они станут лесбиянками. Однажды утром папа Лиззи обнаружил-таки девочек спящими в одной кровати.

— Он спросил, целовались ли мы, — сказала Марина, скорчив мину, означавшую «что за хрень».

Дочка широко раскрывает глаза, и на ее лице появляется выражение непередаваемого ужаса, с которым она и произносит следующие слова:

— Они заставляют Лиззи убирать весь дом!

Надо сказать, что здесь, в доме Венделов, главным источником разногласий является хроническая неаккуратность мисс Марины.

Ее спальня и ванная комната выглядят так, словно там побывала команда взломщиков-трансвеститов, перерыла все шкафы и ящики, перемерила все тряпки, открыла все коробочки с косметикой, почистила зубы, заплевав всю раковину, и на прощание оставила на туалетном столике горячий утюг.

Когда я еще могла ходить и кричать (теперь у меня уже нет сил шуметь), я регулярно врывалась в ее комнату, хватала первое, что попадалось под руку и орала: «Я отдам все это девочке, которая умеет заботиться о своих вещах!»

Точно помню, как я, стоя перед моими детьми, орала на них: «Перестаньте орать!»

Было дело.

Теперь-то я тиха как овечка — еще одна позитивная сторона болезни Лу Герига. Сижу себе в своей хижине-чики, бардака в комнате Марины не вижу, включаю дзен и раздумываю о том, что с природой не поспоришь. Отсутствие аккуратности у девочки-подростка — закон природы, с этим надо смириться.

Как и с тем, что происходит со мной. Лекарства от БАС еще не придумали.

(Что, кстати говоря, просто абсурдно. Семьдесят три года прошло после знаменитой речи Лу Герига, а лекарства нет как нет. Абсурд! Ну сами посудите: мой телефон говорит со мной. Люди отправляют механизмы с дистанционным управлением на Марс. А вот как сохранить жизнь нервам — никто не знает.)

— Чему быть, того не миновать, — говорю я себе.

И тут врывается Джон с криком:

— Поверить не могу, что ты отпустила ее на пляж, когда у нее такой бардак в комнате!

— С природой не поспоришь, — спокойно говорю я ему.

— Сьюзен! Это же антисанитария!

По этому пункту родительской заботы я совсем сдала позиции. Я уже не распекаю детей, как раньше, чтобы воспитать их аккуратными и чистоплотными. Я могу поехать в Венгрию или на Кипр, но у меня нет сил войти в комнату дочери и велеть ей подобрать с пола грязную рубашку.

Эту обязанность я переложила на моего бедного мужа.

Джон, еще недавно сам мистер Невозмутимость, теперь чуть ли не ежедневно впадает в истерику, пытаясь приучить детей не разбрасывать повсюду фантики и прочие бумажки, вешать одежду в шкаф, мыть посуду и помогать в разгрузке посудомоечной машины.

Забытая на диване обертка от шоколадного батончика может привести к пятнадцатиминутному тарараму, начинающемуся со слов: «Сколько раз тебе говорить, нельзя есть на диване!»

Вот, например, сегодня утром Джон разбудил Обри, забарабанив по кастрюле у него над ухом, и велел ему вставать и идти убирать означенную бумажку.

Бедный Джон! Это все я виновата, мое попустительство, привыкла сама все делать за детей. Теперь ему приходится бороться за дисциплину. Быть тем родителем, который входит в комнату — я-то ведь не могу больше ходить — и говорит «нельзя».

— Не смей заставлять Марину быть вместо матери, — твержу Джону я.

Слава богу, Марине четырнадцать. А это означает, что она живет на другой планете. Она так занята своими друзьями, что нередко забывает обо мне.

И вообще, б?льшую часть времени она так далека от нас, как будто и впрямь едет в том самом дистанционно управляемом марсоходе.

Я лишний раз вспомнила об этом на днях, когда она вечером влетела в комнату с вопросом, можно ли ей переключить канал на реалити-шоу «Светская жизнь семьи Кардашьян».

— Конечно, — тут же ответила я, желая хоть что-нибудь посмотреть с ней вместе.

Сама я предпочитаю «Закон и порядок», или «Замороженную планету», или, на худой конец, «Мою большую цыганскую свадьбу» — подивиться, как это молодым женщинам в их общине всегда удается одеваться так, словно они проститутки. Шоу о цыганских свадьбах хотя бы яркое, красочное, и потому его можно смотреть. Но что можно сказать про Кардашьянов?

Марина, затаив дыхание, смотрела, как на экране кучка роскошных женщин (имена у всех начинаются на «К») в хвост и в гриву гоняли своих холеных мужей, а те в свою очередь прикалывались, пряча друг от друга «феррари», пока мамаша Кардашьян то бурей врывалась в свой особняк, то вылетала оттуда, слишком озабоченная процветанием своего бизнеса, чтобы готовить детям обед, хотя весь ее бизнес, судя по всему, — разъезжать с детьми в спортивной машине да показывать другим водителям неприличные жесты, ругаясь при этом на чем свет стоит.

Марина была очарована.

— И что такого интересного ты находишь в этом шоу? — спросила я.

— А что тебе в нем не нравится? — ответила она.

— Ну что тебе в нем нравится? Что? Помоги мне понять.

— Ой, мам, какая ты душка.

Да, Марина часто называет меня душкой, проносясь из одной комнаты в другую, занятая то обесцвечиванием волос, то набегами на мой платяной шкаф, пока я сижу над подносом с едой и пытаюсь покормить себя, точно двухлетка.

— Ты такая ми-и-илая, — говорит она мне.

И моя душа улыбается.

Я рада, что я для нее душка.

— Я хочу взять тебя с собой в путешествие, — говорю я ей. Такое, которое запомнится ей на всю жизнь. А еще я хочу войти в ее жизнь хотя бы на два дня. Но об этом я ей не говорю. — Куда ты хочешь поехать?

Она распахивает глаза. Улыбается:

— Калабасас, в Калифорнии. Встретиться с Кардашьянами. — Она не шутит.

Однажды я посмотрела фильм «Жизнь прекрасна» — об одном человеке, который вместе с маленьким сыном попадает в концлагерь. Отец переосмысливает для сына все, что там с ними происходит, маскируя ужас фантазией и юмором. Пряча его за своей большой душой.

Вот именно это я и пытаюсь делать каждый день. Долгое время я не называла свою болезнь в присутствии детей, боясь, что тогда они посмотрят в «Гугле» и ужас обрушится на них.

Еще на ранней стадии психолог посоветовал нам с Джоном не говорить об этом с детьми. Когда те будут готовы, сказал он нам, они сами спросят.

Марина ни о чем не спрашивает.

Так что мне остается лишь надеяться, что я все делаю правильно. Что я поступаю с моими детьми как должно. Интересно, придет ли день, когда Марина пожалеет, что мы так и не поговорили с ней о моей болезни и о том, чему научил меня опыт ранней смерти?

Надеюсь, что нет.

Ей всего четырнадцать, и она ведет себя абсолютно естественно.

Я вообще плохо разбираюсь в мотивах человеческих поступков. Например, я в жизни бы не догадалась, что если кофе назвать по-итальянски, то люди будут платить по пять долларов за чашку. Или выкладывать огромные деньжищи только за то, чтобы, стоя под палящим солнцем, наблюдать, как носятся по кругу гоночные машины. Или смотреть шоу про Кардашьянов.

Но одно я знаю наверняка (или, по крайней мере, думаю, что знаю): чем сильнее я сама, тем сильнее будут мои дети.

Уэсли ужасно нравится, что я теперь ем с подноса, точно как он в школе. У него тоже есть свое убежище: Аспергер.

— Мам, можно я с тобой поем? — спрашивает он.

— Конечно, — отвечаю я.

Он плюхается со мной рядом.

— Клево, — говорит он.

И внимательно смотрит, как я беру оливку и с трудом подношу ее ко рту.

— Тебе кто нравится — Лило или Стич? — спрашивает он.

Я смотрю на него, медленно жуя. Он улыбается. Да, сынок, это и вправду клево.

А Марина?

Девочка моя, да я бы свезла тебя в Калабасас, штат Калифорния, в мгновение ока. Вот только к Кардашьянам ты и близко не подойдешь — хотя с ногами у тебя все в порядке.