Воскресенье, 10 июня 1945 года.

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Воскресенье, 10 июня 1945 года.

Радио сообщает, что военное управление русских прибывает в Берлин и что Российская зона будет в будущем до Баварии, Ганновера и Голштинии; что англичане получают Рейн и Рур и американцы Баварию. Запутанный мир, разрезанная страна. У нас мир уже месяц.

Созерцательная первая половина дня при солнце и музыке. Я читала Рильке, Гете, Гауптманна. Тяга к комфорту лежит в нашей природе.

Опять поход еще пустым, немым Берлином в Шарлоттенбург, где мы снова сидели вместе и консультировались. Новый мужчина, специалист по печати, добавился к нам. По его мнению, не имеет смысла скупать бумагу в начале. Тот, кого есть бумага, придерживает ее, даже прячет, так как боится изъятия. А если он и пожелает продать, то нет транспортных средств, помещения отсутствуют, до тех пор, пока печатание не начнется. Наш автопарк сегодня составляет только 2 велосипеда, что впрочем, больше чем самое большое предприятие сегодня имеет. Специалист по печати считает, что все зависит от обстоятельств, прежде всего, лицензии от органов власти, которую нужно получить. Инженер сделал уже круг по всем возможным немецким и русским учреждениям, он сообщал с некоторой долей подавленности обо всех этих надеждах, которые он там пожинал. Только венгр изобилует оптимизмом. Хитрая собака он, определенно. Когда я упомянула в ходе беседы, что в подвале моего более раннего работодателя стоит еще ящик полный фотографиями кавалеров рыцарского креста в рамках, он немедленно очнулся: «Картины? Застекленные?»

-Да, правильно в рамках и застекленные.

«Мы заберем стекло», - приказал он. У него есть уже служебные помещения где-то, естественно, без стекол, как большинство помещений в Берлине. Ну, по мне так, если он хочет, то пусть решаться на вторжение. Я охотно постою на шухере. Но возможно там уже все забрали.

На обратном пути я посетила Гизелу. Опять белокурая Герта лежала больной на диване, на этот раз, тем не менее, не красная, а с белоснежным лицом. Она имела, как Гизела говорит, выкидыш. Я дальше не спрашивала. Дала только каждой из 3 девочек по одной из конфет, которые наш венгр дал мне «в благодарность за тонкий стеклянный намек» на обратный путь. С начинкой из мокко, очень хорошие. Нужно было видеть, как судорожно сжатые, отравленные лица девочек осветлялись, когда они пробовали сладкую начинку конфет.

Говорила с Гизелой о наших планах по издательству. Как только из нашего плана начнет хоть что-то получаться, Гизела могла бы присоединиться. Она смотрела скептически. Она не может представить себе, что мы сможем оформлять разрешение на печатные произведения в нашей стране. Она сказала, что только газеты в московском стиле будут позволены, и это не в наших силах. Я заметила, что она стесняется произносить слово Бог передо мной; но все же, она имела ввиду именно его. Я убеждена, что она молится и это дает ей силу. Ест она не больше чем я. Ее глаза глубоко впали. Но ее глаза светятся, в то время, как мои пусты. Нельзя себе сейчас ничем помочь. Но все же, простое наличие других голодающих вокруг меня, заставляет меня держаться.