Понедельник, 28 мая 1945 года.

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Понедельник, 28 мая 1945 года.

Снова в прачечную. Сегодня наши Иваны были особенно бодры. Они щипали и мяли нас и повторяли немецкую фразочку: «Шпик, яйца, спать в дом», причем они для лучшей понятности клали под голову сложенные ладони.

Шпик, яйца, мы могли бы их употреблять. Предложение было деликатесное. Насилие в светлый день на открытой территории, при такой большой человеческой толкотне, не могло быть возможным. Всюду предприятие, парни нигде не нашли бы тихий угол. Поэтому «спать в дом» - они хотели бы найти послушную, нуждающуюся в шпике девочку. Определенно их имеется достаточно среди нас здесь на фабрике, все же, страх удерживает.

Снова мы мыли рубашки, рубашки и носовые платки. Один оказался покрывалом для стола - маленький, обрамленный красным прямоугольник с вышитой вышивкой крестом надписью «доброго сна». Впервые я мыла вещи чужих людей. Отвращение к враждебным соплям? Да, больше к кальсонами, я должна была пересилить ком в горле.

Мои сопрачки, очевидно, ничего не чувствовали, они мыли спокойно. Теперь я уже очень хорошо знаю обоих. Свои любовная беды рассказала в полголоса маленькая Герти, 19 лет, нежно и задумчиво. Про друга, который покинул ее, про другого, который погиб... Я спросила про последние дни апреля. Наконец, она признался с опущенными ресницами, что 3 русских унесли ее из подвала и овладели - по очереди, бросив на диван в чужой квартире на нижнем этаже. Эти молодые парни оказались после выполненного этого действия остряками. Они раскрыли чужой кухонный шкаф, и нашли там только джем и суррогат кофе. Они черпали ложкой джем со смехом на волосы маленькой Герти, тогда они щедро разбрасывались им и суррогатом кофе.

Я пристально смотрела на малышку, когда она рассказывала эту историю, уткнувшись стиральную доску от стыда; я пыталась представить себе эту картину, такую историю нарочно не придумаешь.

Вокруг нас весь день призывы: "Давай, быстрее, работай, скорее! Женщина сюда, быстрее! У них всегда все срочно. Вероятно, они скоро убегут.

Проблемой для нас прачек является уборная. Мы используем ужасное место, едва ли прикрытое. В первый день мы пробовали ходить с водой для помывки. Но трубы закрыты. Плохо, что при этом русские подкарауливают нас. Мы делаем это теперь таким образом, мы ставим 2 человека охраны, если третья должна посещать место: охрана в каждом конце. Мы всегда берем с собой мыло и щетки, так как потом обязательно что-нибудь исчезает.

О полудне мы сидели на наших опрокинутых ящиках на солнце, ели жирный суп и дремали. Потом опять стирка. Сильно вспотевшие мы ушли около 19 часов домой. Снова мы смогли тайком улизнуть через маленькую боковую калитку.

Дома приятное белье, свежая одежда, тихий вечер. Я должна подумать. Мы подавлены. Мы ждем сердечного слово, с которым бы обратились к нам и нам и вернули назад к жизни. Наши сердца опустошены, умирают от голода, им не хватает того что католическая церковь называет «духовной пищей». Я, пожалуй, хотела бы, если получится, в следующее воскресенье посетить богослужение, хотела бы посмотреть, находят ли люди там пищу для душ. Наш брат, который не принадлежит к церкви, мучается во мраке в одиночестве. Будущее лежит свинцом на нас. Я противлюсь этому, пытаюсь смотреть на вещи шире. К чему? Зачем? Что надо мне? Так безнадежно в одиночестве.