Воскресенье, 27 мая 1945 года.

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Воскресенье, 27 мая 1945 года.

Долгий, пустой, утомительный день. Самое длинное воскресенье моей жизни. Работа от 8 до 20 часов, беспрерывно на ярко-освещенной солнцем территории. Сегодня прачечная отменялась. У наших русских праздник. Мы стояли в цепи во дворе, которую обжигало солнце. Мы подавали слитки цинка и остро-угловатую ломку цинка из руки к руке. Цепь была, пожалуй, на расстоянии 100 м. До следующей женщины нужно было идти 2-3 метра с ношей. Скоро у меня начались головные боли от солнца. Болела спина и руки, израненные еще с дней стирки.

Вокруг тупая болтовня, перебранки. Наконец, что-то вроде пения. Бесконечно и монотонно женщины пели. Таким образом, женщины сдерживали в себе ярость об украденном воскресенье.

Иногда начальник, большой и костлявый, доставал наручные часы и говорил нам время. Часы ползли еле-еле. Иногда был перерыв на обед. Дальше опять жара без тени. Цинк, цинк, и это не прекращалось. Около 16 часов первый вагон был наполнен. Он блестел серебром. Вместе мы выдвинули его с криком «взяли!!», прикатили следующий товарный вагон. Французская машина из Бордо с хорошо известным знаком SNCF. Оттуда плохо пахло. Люди использовали его как туалет. Женщины смеялись. Одна кричала: «Дерьмо едет в Москву».

Дальше опять цинк без конца. Наконец, это становится скучным даже нашим обоим смотрителям. Мы уже очень хорошо знаем 2 солдат. У нас они называются "Тедди" и «Косошлёп». Сегодня они не были очень строги, произнесли дважды прекрасное немецкое слово «Пауза!». При этом Косошлёп рискнул станцевать даже с одной из наших девушек, а мы хлопали в такт. Около 17 часов они внезапно исчезли. Конец рабочего дня для них, но, к сожалению, не для нас. Сразу стало зловеще тихо на участке. Никакого призыва наблюдателей, никакой болтовни, никаких стенаний, совсем ничего больше. Только шуршание наших ног, и иногда тонкий призыв: «Внимание!», если одна из женщин задремала. И тогда, естественно, снова и снова вопрос сколько времени.

Из подвала, где весь день стояли другие женщины, выдавалось сообщение, что там еще необозримые массы слитков цинка. Около 19 часов появился слух, что теперь конец рабочего дня, это оказалось ошибкой. Опять, цинк, цинк... Наконец, около 20 часов появился русский и махнул нам в столовую. Мы схватили жирный суп и вниз рысью. Я валилась с ног, мои руки были темно-серые. Долго лежала, позволяла вдове баловать меня чаем с пирогом.

С вчерашнего дня у нас есть снова электрический ток, прошло время свеч, прошли стуки в дверь, прошла тишина. Радио ловило Берлинскую радиостанцию. Оно большей частью сообщает про отрытые захоронения, кровавый запах, трупы и жестокости. В больших лагерях на востоке миллионы человек были сожжены, большей частью евреев. Из пепла делали минеральные удобрения. И что самое замечательное: все это отмечалось аккуратно в толстых книгах, бухгалтерский учет смерти. Мы – народ любящий порядок. Поздним вечером передавали Бетховена, и вместе с ним выступили слезы. Выключила. Не могу это выносить.