Вторник, 22 мая 1945 года.

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Вторник, 22 мая 1945 года.

Вдова приползла рано около 6 в квартиру. Накануне она получила от нашего домашнего старосты листок. (Домашний староста – это такое новое изобретение! У нас муж гамбурженки играет эту роль). Повестка, размноженный лист бумаги, свидетельствует, что вдова должна прибыть к 8 часам к ратуше, для работы. Ничего больше. «Было бы хорошо, если бы на уборку спаржи», говорит она и расписывает нам уже самые превосходные трапезы со спаржей. Итак, я играла сегодня домашнюю хозяйку, готовила суп из гороховой муки для господина Паули и себя. Около 14 часов громкие призывы на улице перед нашим домом: официальный глашатай как 1000 лет назад.

Он обосновался под кленом и монотонно читал с листа бумаги, что все работоспособные и годные к работе мужчинам и женщинам между 15 и 55 годами должны были появиться для наряда перед ратушей.

Большое обсуждение на лестничной клетке: Должны ли мы идти или нет? Продавщица книжного магазина опасалась, что нас могли повести в принудительном порядке. Я присоединилась к ней. Вместе мы ушли. Я спросила ее, знает ли она уже, что произошло с ее книжным магазином.

«В конце апреля сожгли», - был краткий ответ. Все же продавщица смотрит оптимистично в будущее. В подвале, как она говорит, она спасла гигантский ящик полных книг - в большинстве случаев "запрещенную" литературу. То есть, то, что у нас запретили с 1933: книги евреев и эмигрантов, а позже книги наших противников войны.

«Все же, люди как раз хотят этого сегодня», - считает продавщица. «Мы заложим кирпичами угол и обставим там библиотеку, иначе наши книги поминай, как звали».

Я зарегистрировалась как первая читательница.

Перед лестницей ратуши теснилось уже много женщин. Мужчин считали напротив, отдельно. Юноша работал, громко выкрикивая наши имена в списке. Улица перед ратушей представляла картину дикой оживленной стройплощадки. Теперь котлован в середине дамбы, который был вырыт для таинственных военных целей в свое время несколькими немцами, зарывается русскими девчатами в фуфайках. Котлован заполняется песком, кирпичными обломками и черным мусором пожаров. Завтра утром около 8 я тоже должна приступить к этой работе. Я не имею ничего против.

Напрасно я высматривала среди работающих женщин вдову. Подъехала подвижная станция для объявлений с сообщениями на немецком языке с русским акцентом. Ничего нового для меня.

К вечеру были хлеб с мясными консервами. Все еще отсутствовала вдова. Было уже 21 час, когда, наконец, ее красная шляпа появились внизу. Она была злая, готовая всех пристрелить, извергал только короткие, непонятные звуки ярости и не хотела с нами говорить. Только после смены белья она снизошла до нескольких предложений: это не была сборка спаржи. Русский грузовик отвез женщин к машиностроительному заводу, где вдова вместе с примерно 200 другими женщинами весь день перекладывала вещи в ящиках под наблюдением русских.

«Должна же быть хоть какая-то организация», - вдова возмущалась, сидя напротив нас. «Это хаос, это неразбериха!»

Она рассказывала: «Мы им сказали, что железки - слишком тяжело для ящиков, что ящики сломаются. Они наорали на нас: «Работай, работай!»»

И когда, как и ожидалось, при поднятии первый же ящик разломался на куски, там началось рычание еще большее, и были естественны мы виноватыми!»

Вдова взвилась: «Неясно мне, как эти люди смогли выигрывать войну. Все же, у них меньше разума, чем у немецкого школьника».

И так далее, она перечисляет следующие ошибочные мероприятия и твердолобость русских и не может успокоиться. Она должна была бежать 1,5 часа обратно пешком, никакой грузовик не отвез домой женщин после работы. Мозоль на пальце ноги вдовы - это последствие; она горюет об этом, сетует на наш весь жребий и на немецкое поражение. Ничто не может утешить ее, даже молоток и щипцы, пыльная тряпка и жестяная чашка - вещи, которые у вдовы были спрятаны под одеждой.