Суббота, 19 мая 1945 года.

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Суббота, 19 мая 1945 года.

Мы существуем без газет и без точного времени, руководствуемся как цветы солнцем. После охоты за дровами и водой я пошла за покупками. Я получил на новые карточки крупу, свинину и сахар. Крупа промокла, сахар был комковатый, и мясо все посыпано солью. Несмотря ни на что – это пища. Мы радуемся.

«Всё вот думаю, придет ли завтра твой Николай?» - говорит вдова, пока я кладу маленькие пакеты и бандероли на стол.

Во второй половине дня мы праздновали уборку в доме. Началом был призыв вдовы: «Посмотри на это!»

Да, из крана капало, правильные толстые струи воды из нашего так давно пересохшего крана. Мы включили на полную; сильная струя выскочила, коричневого цвета, но скоро стала светлой и чистой. Покончено с водной скудостью, бесконечные очереди! По крайней мере, для нас на первом этаже; так как позже мы услышали, что водное обеспечение кончается на третьем этаже. Все же, выше живущие набирают теперь воду теперь внизу в нашем дворе - или у знакомых по лестнице. Излишне говорить, что дружные народные сообщества медленно распадаются. В соответствии с вполне городской манерой, каждый запирается снова в свои 4 стены и идет на общение с осторожностью.

Мы поставили квартиру на голову и устроили замечательную уборку в доме. Я не могла насытиться водой, возилась снова и снова с краном. Хотя вода иссякла к вечеру; все же мы наполнили уже ванну до края.

Странное чувство, когда получаешь дары достижений современности назад. Теперь я радуюсь уже электрическому току.

Когда у нас все плавало, объявились блондинка, возлюбленная в того, кого забрали русские позавчера, как высокое партийное животное. Я вынуждена была слушать рассказ из журнала о любви и верности: «Он мне говорил, что никогда ещё не испытывал любовь вроде нашей. Он говорил, что это огромная любовь».

Вероятно, очень большая любовь действительно говорит таким образом. Мне, во всяком случае, эти предложения были отвратительны, как дешевая киношка или грошовый роман. Она плакалась рядом, в то время как я чистила прихожую: «Где он теперь может быть? Что они могут сделать с ним?»

Я тоже не знаю этого. При этом она, впрочем, скоро она перешла на себя саму:

- Меня тоже заберут? Может мне отсюда убежать? Но куда?

- Вздор! Нигде не было сказано, что члены партии должны отмечаться.

И я спросила: «Кто всё же проболтался?»

Она пожимала плечами: «Я думаю, его жена. Она была эвакуирована с детьми после, возвратилась в Берлин в дом, который у них есть в Трептов. Там она услышала, наверное, от соседей, что он бывал часто со мной».

- Вы знали ли жену?

- Немного. Я была его секретарем.

Обыкновенное «запасное хранилище», как берлинские шутники называли тех, кто не должен был быть эвакуироваться по команде - и часто неохотно - женщину и ребенка. Они не сочувствовали моральным слабостям среднего человека. Привычная окружающая среда рода, соседи, отполированная мебель и жизнь наполненная часами деятельности - это сильный корсет для морали. Мне кажется очень вероятным, что обиженная жена, покинутая своим мужем, вероятно, предполагала, что и спутница, это запасное хранилище тоже будет наказана.

- Ах, он был так восхитителен, - заверила она меня у двери. И ушла в слезах.

(Июль 45 по краю неразборчиво написано: Была первой женщиной в доме, у которой был янки: готовка, живот, сальный затылок, с пакетами).