Понедельник, 7 мая 1945 года.

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Понедельник, 7 мая 1945 года.

Все еще довольно прохладно, но всё же поглядывает маленький солнечный лучик. Ночь снова довольно беспокойна, майор просыпался часто и будил меня стонами. Колено идет на поправку. Только если он ударяется им, ему больно. Все же с ним было немного спокойнее. Он рассказал мне про обеих выпивающих сестер, которые размещены в покинутой квартиру PG. По имени Аня и Лиза, они очевидно, очень популярны среди русских офицеров. Я видела одну из сестер на лестнице: очень красивая, черненькая, полная и нежная. Майор сообщал, пожимая плечами и немного стесняясь, о подвигах обеих женщин: его пригласили сегодня в первую половину дня в квартиру, где девочки с 2 мужчинами лежали на кровати и предложили ему, смеясь, присоединиться - ассортимент, который шокировал благовоспитанного обывательски мыслящего майора. Притягательный центр для русских - наверное, также, очень симпатичный трехлетний маленьким сын одной из сестер, который, по словам майора, болтает уже 3 слова на русском и играет с мужскими посетителями.

Дальше - новый день. Это так странно, без газет, без календаря, без того, чтобы жить по часам и дням месяца. Вневременное время, которым убегало как вода без стрелок, и только мужчины, которые появляются в чужих формах.

Иногда меня саму удивляет, с какой выносливостью я фиксирую это вневременное время. Это моя вторая попытка письменного монолога. Первую я предприняла ещё школьницей. Нам было по 15, 16 лет, мы носили ученические шапочки цвета бордо и обсуждали бесконечно Бога и мир. (Иногда также мальчиков, но очень снисходительно). Когда наш профессор истории получил апоплексический удар посреди учебного года, то к нам пришел новенький на замену. Курносый помощник, который лопался как взрыв в наш класс. Смело он противоречил нашему патриотическому учебнику по истории. Фридриха Великого называл азартным игроком. Он хвалил социально-демократического президента Германии Эберта, по поводу которого наш прошедший профессор охотно иронизировал, называя его "сыном шорника". После таких дерзостей он блестел нам черными глазами и кричал, заклиная с поднятыми руками: «Девушки, мир меняется, так как он нуждается в этом!»

Это нравилось нам. Мы также не любили мир 1930х. Мы максимально энергично отстранялись от него. Он был так запутан и забаррикадирован для нас молодых людей. Было миллионы безработных. Ежедневно мы могли слышать, что профессий, к которым мы так стремились - безнадежны и что мир ни в коем случае не ожидает нас.

Постоянно происходили выборы немецкого рейхстага, Раз за разом. Каждый вечер приводились собрания 10 или 15 самых больших партий. Мы шагали туда, маленькими группами, подстрекаемые нашим помощником преподавателя. Мы пробивались от национал-социалистов через центр и демократов к социал-демократам и коммунистам, поднимали руку в гитлеровском приветствии у нацистов и позволяли коммунистам называть нас "товарищ". Тогда я начала мой первый дневник, руководствуясь желанием определиться. 9 дней, я полагаю, я записывала упорно сущность речей агитаторов с предвыборными речами. На десятый день я сдалась, хотя у тетради было еще много пустых листов. Я не могла продраться из этого густого кустарника политики. Мои школьные подруги были в том же положении. Каждая партия, как нам казалось, владела частью истины. Но каждая боролась и занималась закулисными торгами: махинациями, охотой за портфелями, суетой вокруг власти. Никакая партия, как мы видели, не была чиста. Никто не был безупречен. Сегодня я полагаю, что мы должны были бы основать, пожалуй, партию 16-летних, чтобы бороться за наши моральные взгляды. То, что вырастает – превращается в грязь.

Понедельник привел к нам посетителя. Не из дома и не из района рядом, а с расстояния 2 часов ходьбы района на западе, из деревни Вильмерс. Девушка по имени Фрида, полная рассказов и слухов.

Вся эта история начинается с племянника вдовы, молодого студента-медика. У засвидетельствованного студента была однажды ночью в его университете смена по противовоздушной обороне. Молодая студентка-медик одновременно была с ним на противовоздушной обороне. Результатом этой общей борьбы стала беременность. Родители девочки 19 лет настаивали, сломя голову, на браке, ему было 21 год. Между тем какой-то генерал Гельденклау схватил молодого человека для фронта. Точно не знают, где он находится. Его молодая супруга, однако, теперь на восьмом месяце беременности, подруга как раз этой Фриды, которая сидит теперь у нас на кухонном стуле и передает послание.

Первый вопрос вдовы: «Ее изнасиловали?» Нет, Фрида, проходила все это время невредимой, то есть, не совсем невредимой, один раз ее зажали в подземном переходе к стене, но ему было не когда, был бой, он не имел времени поразвлечься. Вообще, войска пронеслись бегом мимо них, так сказать, галопом, незадолго до капитуляции без того, чтобы обосновываться надолго. Будущая мать показывала на свой животик и говорила "киндер" – и ее ни разу не тронули.

Все это сообщает нам малышка с чистыми, как отполированными глазам в. Я знаю эти глаза, видела их слишком часто, это мои собственные глаза, которые смотрели так на меня из моего зеркала, когда я жила на крапиве и крупе. Действительно, их сильно прижало, и поэтому Фрида взялась за трудоемкий поход, как она говорит, по абсолютно немым, пустынным улицам. Она просит для племянницы вдовы и ее будущего ребенка помощи в питании. Она сообщает, что девушка весь день лежит на спине и при самой незначительной попытке вставать, у нее начинаются приступы головокружения. Медицинская сестра посмотрела при случае нее и объяснила, что если мать недостаточно питается, то плод начинает высасывать соки из материнского тела, паразитируя на крови и мышечной субстанции.

Вдова и я собираемся, и обдумываем, что мы можем собрать: кое-что из масла майора и из его сахара, банку молоко, хлеб, кусок шпика. Фрида рада. Она тоже выглядит жалкой, у нее ноги как палки, колени угловато выступают. При этом она очень бодра и не боится 2 часового обратного пути. Мы радуемся курьеру из дальнего района, просим рассказать нам подробно, какой дорогой она шла, что она видела по дороге. Мы гладим ее и успокаиваем, почти ребенка, наполовину умеряющего с голоду, которая хотела быть, как она рассказывает нам, когда то преподавателем гимнастики. Ну, не думаю что, гимнастика будет скоро востребована в нашей стране. Мы радуемся каждому движению, которое мы не должны делать. То есть, других, голодающих, радуют его. Это еще не случилось со мной, пока что, я хорошо себя чувствую и в силе. Вдова касается больной темы, когда говорит Фриде: «Как дети. Вы не могли что ли улыбнуться какому-нибудь миловидному русскому? Чтобы он принес вам немного еды?»

Фрида улыбается глупо и говорит, что у них в блоке нет русских, иначе... И складывает вместе подарки, которые размещает в принесенной хозяйственной сумке.

Это посещение очень подновило нас. Мы, не отрезанные все же от всего мира, могли бы рискнуть на прогулкой пешком в другие районы к друзьям и знакомым. С тех пор мы планируем постоянно и обдумываем, можем ли мы решаться на это. Господин Паули напротив. Он считает, что нас могут схватить и послать на принудительный труд, возможно, в Сибирь. Мы приводим пример Фриды, которая сделала это.

Дальше, это я пишу уже под вечер. За моей спиной у меня есть уже первое большое путешествие. Дошло до смешного. Я сидел на подоконнике, хотя на улице редко увидишь другого человека, водоворота русских. Приехал какой-то русский, останавливается перед нашей дверью - майор.

Я - немедленно съехала вниз по лестнице. Сверкающий чистотой, новый немецкий велосипед. Я прошу и прошу: «Можно покатиться? Только 5 минут?»

Майор стоит у бордюра и вздыхает. Он не точно знает, опасается, что велосипед могут отнять у меня по дороге. Наконец, я уговорила его.

Солнце. В один миг становится теперь тепло. Я нажимаю на педали, так быстро как могу. Ветер шумит у меня в ушах. Я шумлю, и это доставляет мне радость после всего этого жалкого сидения – и оглядываюсь, как бы меня никто не задержал и не отнял велосипед. Мимо проносятся черные сожженные руины. Здесь война прекратилась на 1 день раньше, чем у нас. Видны уже гражданские лица, которые подметают тротуар. 2 женщины двигают абсолютно обгоревшую операционную коляску, вытащенную, пожалуй, из обломков. Наверху на ней старуха лежит под шерстяным одеялом, с бескровным лицом; все же, она еще живая.

Чем дальше я еду к югу, тем больше война отступает. Здесь видны уже немцы в группах стоящие и болтающие. На нашем углу люди еще не решаются. На садово-огородных участках копаются женщины и мужчины. Перед туннелем возвышаются еще сооруженная фольштурмом баррикада. Я спускаюсь, двигаю мой велосипед через свободную щель. За туннелем, на лужайке перед станцией городской электрички, - холмики, украшенные зеленью, с покрашенными в ярко-красный высокими деревянными столбами. Доска укреплена на каждой колонне, рукописная бумага под стеклом обрамлена бумажной полосой. Я читаю 3 русских имени и даты смерти, 26 и 27 апреля 1945 на досках.

Я стояла довольно долго. Вообще, это первая могила русского, которую я вижу так близко. Видела проезжая только временные кладбища; выветренные доски, косо стоящие кресты, печаль и забвение деревенской нищеты. В наших газетах сообщали снова и снова, что русские мертвых солдат прячет как позор, что они закапывают их в братских могилах и землю выравнивают, чтобы сделать это место неузнаваемым. Это не соответствует правде. Такие деревянные колонны и вывески нужно везти с собой. Это фабричный товар, изготовлен по схеме, дешевый, с белой деревянной звездой вверху – пусть грубо, выглядит некрасиво совершенно, но все же, красного цвета, совершенно ясно для того, кто видит. Они устанавливают такие колонны и по стране. Следовательно, они также занимаются могильным культом, культом героев, хотя, все же, ее официальная догма ничего не говорит об этом. Если бы речь шла о простой маркировке могил, с целью более позднего обнаружения, то простой вывески с именем или номерным знаком хватило бы. Так они могли бы сэкономить себе их большое количество красного цвета и звезд. Но нет, они окружают солдатскую смерть красным нимбом, жертвуют работу и полезную древесину ради прославления героев, хотя им этого сейчас не хватает.

Я нажимаю снова на педали, так быстро как могу, уже дача видна, в которой в конце моя фирма была размещена временно. Переносил ли пожалуй маленький червь на земляном этаже время без молока при жизни?

Ни ребеночка, ни молодой мамы, никого больше из людей, которые проживали на первом этаже. На мой стук и призывы пожилой мужчина в грязной нижней рубашке появляется по прошествии некоторого времени. Проходит довольно долго, прежде чем я узнаю его. Бывшее доверенное лицо нашего бывшего издательства спустилось, ранее хорошо одетое вплоть до воротника рубашки, теперь грязное. Он узнает меня, так же, без эмоций, говорит ворчливо, что он здесь застрял с его женой еще в последний день боев. Впрочем, дача пуста, также от мебели тоже - доверенное лицо нашло ее уже вычищенной. Он не знает, кто обеспечил это, то ли немцы, то ли русские - вероятно, и те и другие. Дом перерыт и запачкан, всюду плохо пахнет грязью и мочой. Впрочем, гора угля еще лежит в подвале. Я нашла пустую коробку и завалила ее брикетами, к большому недовольству доверенного лица; но все же, угли принадлежат ему не больше чем мне. Он не предложил мне помочь. С трудом я притащила коробку к велосипеду и привязала ее моим поясом к багажнику.

Путь назад, в самом быстром темпе. Я неистово пронеслась по улицам вверх, на этот раз мимо бесконечных рядов солдат, которые сидели вдоль бордюра. Типичная пехота, фронтовики, усталые, грязные, пыльные, со щетиной на грязных лицах. Я не видел совсем до сих пор таких русских. Наверное, у нас были, пожалуй, элитные войска в домах, артиллерия, войска связи, вымытые и хорошо побритые люди. Ниже стояли еще обоз и телега, лошади выглядели, однако, не настолько сильно истощенными как эта куча. Они слишком усталые, что бы смотреть вокруг на меня или мой велосипед. Они смотрели вниз, ощутимо усталые от форсированного марша.

Быстро, быстро, вот уже наш угол. Вокруг бывшей казармы кишит машинами. Они едут на хороших покрышках и пахнут правильным бензином. Так немецкие машины не пахли.

Пыхтя и гордо, я тащу велосипед с грузом по лестницу вверх. На этот раз майор подбегает очень взволнованный, он боялся, что велосипед уже отняли, а я бог весть где. И Узбек подошел между тем. Вдова послала его с 2 ведрами принести воду для нас. Он уже как часть семьи для нас, идет рысью добродушный и легкий.

Я солнечно пьяна и счастливая от быстрой езды, чувствую себя так радостно, как не чувствовала себя окрыленной неделями. Кроме того, майор принес токайское, 5-маленьких бутылок, мы пьем, я чувствую хорошо как кошкой. Майор остался до 17 часов; когда он ушел, мне стало совсем плохо. Плакала.

(Неделю позже на краю неразборчиво дописано, как примечание автора для романа: «Ее тело сплелось с его на мгновение. Ее ногти вцеплялись в его волосы, из ее горла вырывались крики, и она слышала, как чужой голос шепчет ей чужие, непонятные слова. Четверть часа позднее она уже была одна. В разбитые стекла солнце падало широким снопом. Она вытянулась, расслабляя тяжесть в своих членах. Она гладила себе выбившиеся пряди на лбу. Внезапно она почувствовала со зловещей ясностью, как другая рука, рука далекого, вероятно давно уже мертвого друга двигалась по ее волосам. Это чувство наполнило ее и переполнило. Слезы падали из ее глаз. Она резко повернулась на бок, она билась с кулаками об обивку, она сжимала руки так, что выступали сине-красные зубчатые следы. Она ревела в подушки и желала умереть».)