Ретроспективный взгляд на пятницу, 4 мая 1945 года.

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Ретроспективный взгляд на пятницу, 4 мая 1945 года.

Около 11 часов утра появился майор, он уже услышал, что Анатоль снова тут, и хотел узнать, была ли я с ним... Я ответила, что нет, он праздновал только здесь с его людьми и пил, был вынужден вернуться рано снова в центр. Он проглотил это. Мне на душе было отвратительно. Однако в конце они тут командуют. Что мне еще делать? Я - только добыча, и должна предоставить охотникам, то, что они хотят делать с добычей и решать, кому она достанется. Все же, я очень надеюсь, что Анатоль больше не вернется.

На этот раз майор принес всяческие сладости. Мы ели их к десерту, пока майор снова предлагал нам свои услуги. Он не знал, смеяться или сердиться, когда я рассказала ему об ассортименте чулок его узбека. Решился, наконец, на смех. Он обещал, к вечеру повторно зайти. Теперь я уже не знаю, смогу ли я управлять им, он должен быть у меня в 8, никогда не могут забыть, что они - господа.

К неприятности вдовы, едим господин Паули и я как молотильщики из амбаров. Мы намазываем себе масло толщиной в палец, транжирим сахар, хотим жирно-поджаренный картофель. Однако вдова считает у нас этот картофель во рту. Она совсем не неправа. Наш маленький запас исчезает. Пожалуй, корзинка стоит еще с изобилием картофеля в домашнем подвале; но нам не забрать. Домашние жители забаррикадировали в тихие часы утром между 5 и 7 доступ к домашнему подвалу: горой камней и обломков, баррикадой из стульев, матрасов, шкафов и рельс. Все с проволокой и веревками. Распутывание этого могло бы продолжаться часами. Ни у какого грабителя нет на это терпения. Все думают - разберут "потом" - причем, естественно, никто не знает, когда будет это "потом".

Сумасшедший день! О второй половине дня Анатоль появился внезапно, все же, снова, на этот раз на заднем сиденье машины. Он показывал мне внизу ждущую машину с водителем. Итак, он может оставаться только ненадолго в виде утешения. И на этот раз, как он утверждает, это было действительно последнее посещение - он был со штабом из Берлина. Куда? Он не говорит это. В немецкий город? Он пожимает плечами и ухмыляется. Мне это безразлично, я только охотно узнала бы, уходит ли он действительно достаточно далеко. Вдова приветствовала его любезно, но, тем не менее, умерено. Она видит вещи в кухонном шкафу и предпочитает майора, который оставляет совсем другое выпадение осадков на бортах шкафа.

Я лежу рядом с Анатолем на краю кровати и позволяю рассказывать ему о "его" мотоцикле, которым он очень гордится, когда внезапно открывается дверь, к которой пододвинуто обыкновенное кресло. Обеспокоено Анатоль смотрит вверх. Это вдова, очень красная лицом, с запутанными волосами. За нею русский настаивает, зовет ее к себе, я знаю его, вспоминаю: Это красивый поляк со Львова, с выстрелом в голову и с особенным талантом к припадкам бешенства. Кажется, что он на удачной дороге к получению очередного припадка. Он кричит вовсю, причем он обращается как ко мне, так и к Анатолю: он - молодой человек, у него не было некоторое время женщины, и супруг вдовы (кем считает он господина Паули, который имеет свой послеобеденный сон) ничего не заметит и не узнает - все это неподражаемо! И он выпучивает глаза, сжимает кулаки, встряхивает волосами – уверенный в своих законных правах на вдову, польская деревенская глыба, которой он остался, и в разговоре и в нраве. Он говорит, перемешивая все с польскими слова от большого волнения, в то время как вдова утирает себе текущие слезы.

Анатоль смотрит на меня, смотрит на вдову, заметно не хочет вмешиваться. Он считает, что все это не так уж и важно и что я должна уговаривать вдову, это не надолго и нечего тут расстраиваться. Он махнул на поляка рукой и собирается двигать кресло снова к двери. Поспешно я высказываю вдове несколько слов, напомнила о выстреле в голову и кожаной куртке, о бешенстве поляка. Парень стоит и паясничает, если он не получит то что хочет... А Анатоль скоро уйдет, и не сможет помочь если что... Или если вдова очень против, и хочет разбудить господина Паули, что бы он напугал поляка? Вдова махнет рукой, нет, к чему? И плачет. Поляк, опять подобревший гладит ее. Оба исчезают.

На одну четверть часа позже мотоцикл грохочет внизу. Анатоль сидит на Sozius, смотрит еще раз на квартиру вверх, видит меня у окна и машет с живостью. Колеса скоро исчезают за углом.

Вдова со мной не говорила всю вторую половину дня. Она сердилась. Только к вечеру она снова растаяла и рассказала... Этот молодой яростный черт был ручным и мирным, и до скуки утомительным все время пока он не отвязался от вдовы. Впрочем, он оставил ей комплимент, только она не хотела говорить какой, а потом рассказала:

- Украинку - вот так. А тебя – вот так.

Причем первый "вот так " иллюстрируется кругом из пальцев в 2 дюйма и указательным пальцем, а второй "вот так" кругом в 1 дюйм и указательным пальцем.

Как прошел день? Ах да, снова добыча лестниц, снова старик, в 60 уже; и более молодые осмеливаются в течение дня выйти на лестничную клетку. На этот раз это был один из 3 одетых в черное портних. Они услышали, что дружина Анатоля освободила квартиру, и проникли втроем туда, при содействии нашего солдата – дезертира. Вытащили из мусора и хаоса вместе швейную машину и утащили на 2 пролета выше.

Также недавно дочерей швейцара поймали, как их мать рассказывала мне около водоколонки. Семья - мать, 2 дочери и трехлетний внук прятались в безопасном соседском подвале. Когда эксцессы с Иванами пошли на убыль, девушки возвратились в квартиру на первом этаже, там готовили и мыли вещи. До тех пор пока 2 поющих, пьяных в стельку мальчика не застали их. Никого из старшего возраста, как говорит мать, там не было. Я видела одну после этого: она патологически похудела, лицо стало таким маленьким и пустым, что прямо-таки видны просвечивающиеся контуры черепа. Другая обложила себя, как мать нашептывала мне, ватой, хотя не было никакого повода. Ничего не помогало. Все же она переместила малышку на всякий случай на 3 этажа выше в квартиру семьи книготорговца, где она, как вдова слышала, всем важно повторяет, что русские ушли бы сразу после нее, и вообще не посмотрели бы на старшую сестру.

Еще один прощальный визит: Андрей, из компании Анатоля, школьный учитель с синим изо льда взглядом. Он сидел за столом еще довольно долго у меня, развлекал меня политикой, читал своим тихим голосом доклад, в котором кишело словами как «социалистический, капиталистический, экономический» и так далее. Между тем я сидела мирно и штопала мое единственное полотенце и подвязки, что мне порвали в подвале. Что-то вроде порядка начинает восстанавливаться.

Вечером мы сидели, вдова, я и супруга нашего солдата-дезертира, втроем при свете свечи у кровати господина Паули. Мы отдали свечу женщине, за это она предоставила нам коробку спичек. Потом появлялась майор со своей пухленькой тенью. На своей маленькой губной гармошке, немецкой Hohner, трофее, он играл дико и пламенно. Наконец, даже снял свои мягко-кожаные сапоги и танцевал в носках краковяк, качая бедрами, грациозно и эластично. Танцевал с вдовой танго, для чего мы пели им шлягер. Потом снова играл, на этот раз из Риголетто и Трубадура, это невероятно, сколько музыки он вытаскивает из этого крохотного маленького варгана. Узбек не отрывал свои совершенно черные глаза монгола ни на секунду от него, высказывал время от времени хвалебные слова, на детском нерасторопном русском: «О, он хорош. Такой как его никто больше нет».

В конце он дал себя уговорить майору спеть нам узбекскую песню, по-моему, очень странную. Он пробовал даже танцевать на толстых ногах.

Майор остался. Трудная ночь. От всех этих танцев колено снова опухло и сильно болело. Он стонал, всякий раз как двигался. Я едва ли решалась пошевельнуться. Он совсем оставил меня в покое. Я спала глубоко.