Воскресенье, 29 апреля 1945 года, оглянувшийся назад.

Воскресенье, 29 апреля 1945 года, оглянувшийся назад.

Ранний день был наполнен щелчками кнутов - выстрелами винтовок. Внизу отъезжали грузовые автомобили, подкатывались грузового автомобиля. Суровые приказы, ржание и дребезжание цепей. Походная кухня посылает свой дым через наше кухонное окно без стекол. Наша плита, с досками от бочек и досками так дымит, что глаза слезятся.

Вся в дыму, вдова спрашивает меня:

- Скажи, нет ли у тебя страха?

- Ты имеешь в виду, перед русским? Нет уже. Я думаю, это из-за Анатоля. Такой набивший брюхо, здоровый бык. Он у меня с ладони ест.

И если он тебе ребенка сделает? - говорит вдова и прочищает огонь в плите.

Ах, вот что! Да, это висит над нами всеми. До сих пор, однако, я волновалась незначительно. Почему, собственно? Я пытаюсь объяснять это вдове. Есть такая пословица, которую я слышал однажды: «На большой дороге не растет трава».

И, так как вдова не признает это в применении к этому случаю: «Я не знаю, у меня есть уверенное чувство, как будто это не может случиться со мной. Как будто я могу просто проигнорировать, физически, запереть себя от этого потому, что это крайне нежелательно».

И это не признает вдова. Ее муж был аптекарем, она ориентируется. Она говорит, что она не имеет под рукой, к сожалению, в ее хорошо-оснащенной аптечке средств для таких случаев, ничего, что может помочь, чем я могла бы защититься.

«А ты сама?»- я спрашиваю.

Тогда она бежит к своей сумочке, которая лежит на кухонном шкафе, выкапывает свое удостоверение личности и подает его мне, причем она указывает на дату рождения, выглядя, таким образом, как если бы она обнажалась передо мной. Действительно ей будет еще в этом году 50, я оценила бы ее младше на полудюжину лет.

- Я освобождена, по крайней мере, от этой заботы - полагает она.

И потом:

- Ну, все равно. Теперь мы должны настраиваться на то, что все будет как будет.

Она кивает решительно, доливая солодовое кофе в наконец-то закипевшую воду. Я стою, руки вдоль тела, чувствую себя очень глупо. Однако, я по-прежнему убеждена, что я могу преградить этому дорогу, этой беде, простым моим голым нежеланием.

Странно, почему мужчины сначала всегда спрашивают: «Есть ли у тебя мужчина?»

Что нужно отвечать в этом случае? Если сказать нет, то они будут приставать. Если сказать да, то получишь вечные расспросы: «Где он? Осталась ли он на стороне Сталина?» (Многие из наших боролись на стороне Сталина, и несут, поэтому особенную медаль в ленте). Если имеется в наличии живой мужчина, которого можно продемонстрировать им (как это делает вдова с господином Паули, хотя он - только ее субквартирант и ничего больше), то они отступают только однажды. Безразлично им, они получают, что хотят, они так же берут женщин в браке. Но это труднее для них, нужно убрать супруга с дороги, его выпроваживают, запирают или что-то в том роде. Не от страха. Они уже заметили, что здесь так легко никакой супруг не взрывается. Но он просто мешает им.

Впрочем, я не знала бы, как я должна была бы отвечать на этот о моем мужчине, даже если бы я желала быть честной. Без войны мы были бы давно в браке с Гердом. Когда Герд получал, однако, повестку, он больше не хотел. «Военных сирот производить на свет? Нет, не принимается в расчет, я знаю, что происходит». Так оставалось до сегодняшнего дня. И все же мы чувствуем себя так же скрепленными как окольцованные. Только что я ничего больше не слышала о нем уже 9 недель; последняя почта прибыла от линии Зигфрида. Я не знаю больше, как он выглядит. Все фотографии я сама уничтожила, включая единственную оставшуюся в моей сумочке, из-за формы. Мне страшно, хотя он всего лишь только унтер-офицер. Во всем доме удалили все, что напоминает о солдате и могло бы возбуждать русских. И каждый сжигает книги. По крайней мере, они дают нам еще тепло и суп, в то время как они исчезают в дыму.

Не успели мы употребить наше солодовое кофе с бутербродами с маслом, как прибыла дружина Анатоля, для которой мы - вид ресторана - только, что гости приносят сами корм. Хороший тип на этот раз на этот раз, лучший, из тех, что я видела до сих пор: Андрей, фельдфебель, по профессии школьный учитель. Тонкий череп, синий как лед взгляд, тихий и умный. Первая политическая беседа. Это не настолько трудно, как можно было подумать, так как все эти политические и экономические слова очень похоже - это иностранные слова. Андрей - ортодоксальный марксист. Он не винит Гитлера лично в войне, а капитализм, который породил Гитлера и тонны оружия. Он полагает, что немецкая и русская экономики дополняют друг друга, что Германия, построенная по социалистическим принципам, стала бы натуральным партнером России. Эта беседа принесла мне пользу, несмотря на предмет обсуждения, которым я не настолько владел как Андрей. Очень просто, один из них обращалась со мной как с равноценной собеседницей, при этом меня не ощупывал меня глазами, как кусок женщины, и даже не смотрел на меня, как до сих пор все другие.

В наших комнатах все утро кто-то приходил и уходил. Андрей сидел на диване и писал отчет. До тех пор пока он там, мы чувствуем себя уверенными. Он принес русскую армейскую газету, я расшифровывал знакомые имена Берлинских районов.

Чувство полного открытого бытия наполняет нас всегда и постоянно. Если мы одни, то каждый звук, каждый шаг пугает нас. Вдова теснится возле кровати господина Паули, в то время как я пишу это. Часами мы сидим в темной, ледяной комнате. Мы принадлежим Ивану все сверху до низу. Почти; так как есть еще в нашем блоке незамеченные члены семей, которые живут с пятницы в подвале. Наши мужчины, так кажется мне, должны чувствовать себя еще грязнее, чем мы, испачканные женщины. В очереди за водой женщина рассказывала, как в ее подвале сосед кричал на нее, когда ее выдергивали Иваны: «Да иди те же! Вы же подвергаете опасности нас всех!»

Маленькая иллюстрация к закату Запада.

Снова и снова мне противна моя собственная кожа. Я не могу трогать себя и смотреть едва ли. Вспомнила, как мать рассказала часто о маленьком ребенке, которым я когда то. Ребенок знает, как им гордятся родители. И когда отец уходил в 1916 солдатом, он приказал на вокзале при прощании матери, что бы она не забывала надевать мне чепчик, прежде чем выводить меня на солнце. Лилейные шея и лицо должны были оставаться такими как есть, как это было тогда в моде, и что стремились поддерживать у дочерей. Такая большая любовь, такое большое количество издержек с чепчиками, термометрами для ванны и вечерней молитвой для грязи, в которой я нахожусь теперь.

Теперь назад, к воскресенью. Вспоминать сложно, все идет так запутано кувырком. Около 10 ч. были вместе все наши постоянные посетители: Андрей, Петька, Гриша, Саша, также маленький Ваня, который мыл нам снова посуду на кухне. Они ели, пили и болтали. Однажды Ваня сказал мне, с очень серьезным детским лицом: «Мы люди все злые. И я плохой, потому что вокруг – зло».

Анатоль появлялась, таща проигрыватель, я не знаю, откуда. Два его попутчика следовали за ним с дисками. И теперь они запускают одни и те же снова и снова, после того, как они пробовали большинство диски и отвергли, Лоэнгрина, или Девятую, Брамса или Сметану? Они играют рекламный диск текстильной фирме C. & A. в Spittelmarkt который дарили, если покупали больший кусок ткани:

- Идите в C. & A., там продаются прекрасные вещи... - так далее, в такт фокстрота. И Иваны это напевают в лучшем настроении, и тут я соглашаюсь с ними.

Уже водка вращается снова вокруг стола. Анатоль кидает свои жадные взгляды, которые я уже знаю, и вытесняет, наконец, всю компанию под довольно прозрачным предлогом. Так же, не имея ключа от двери, Анатоль придвигает кресло с подголовником. Я опять должна пойти на это. И то, что я обсудила рано поутру с вдовой у огня плиты, делает меня неподвижной как деревяшку. Я концентрируюсь закрытыми глазами на избежание нежелательного.

Он снова отодвигает кресло, когда вдова с суповой миской жаждет доступа. Когда вдова и я уже сидим за столом, господин Паули прибывает, прихрамывая из своей комнаты, причесанный, побритый и наманикюренный, в шелковом домашнем халате... Анатоль лежит на кровати, его усталые ноги свисают вниз, черные локоны спутаны. Он спит и спит легко дыша.

Анатоль спал как ребенок 3 часа, с нами с 3 врагами. Даже если он спит, мы чувствуем себя надежнее, чем одни, он - наша стена. Револьвер у него на боковом ремне.

Снаружи между тем война, центр курится, хлещут выстрелы.

Вдова несет бутылку бургундского, которое я захватила в при разграблении магазина, и наливает нам в кофейные чашки, на случай, если русские ворвутся. Мы говорим совсем тихо друг с другом, чтобы не разбудить Анатоля. Это благотворно действует на нас, снова быть вежливыми и любезными друг с другом, мы пользуемся затишьем. Душа отдыхает.

Около 16 часов проснулся Анатоль и убежал сломя голову по своим служебными обязательствами. Несколько позже снаружи у главного входа грохот. Дрожь, мое сердце выбивается из такта. Слава Богу, это всего лишь Андрей, школьный учитель с синим ледяным взглядом. Мы освещаем его, и вдова облегчено бросается ему на шею. Он улыбается в ответ.

Хорошая беседа с ним, на этот раз не о политике, а о человечности. Андрей скорее видит приятеля во мне, а не тело женщины. Он - фанатик, его глаза очень далеки, в то время как он говорит. Он уверен в непогрешимости своих догм.

Теперь я раздумываю довольно часто над тем, является ли мое немногое знание русского счастьем или бедой для меня. С одной стороны, у меня есть надежность, которая отсутствует у других. То, чем для них эти грубые звериные звуки, негуманные крики являются, мне, все же, кажется понятным мелодичным языком Пушкина и Толстого. Хотя я боюсь, страх, страх (с появлением Анатоля ослабевший немного); но, все же, я говорю с ними различая как людей, отличаю самых дурные от сносных, понимаю их мечтания, и их взгляд на происходящие. В первый раз я чувствую также мое преимущество. Немногие в этом городе смогут говорить с ними; они не видели их березы и деревни и крестьян в лубяных сандалиях и поспешные новостройки, которыми они гордятся - и теперь такими как я, землей под их солдатскими сапогами. С дрогой стороны те, которые не понимают ни слова, им легче от этого. Они остаются чуждыми этим мужчинам, могут возводить между собой пропасть и внушать себе, они как бы и не люди, только дичь, только скот. Я не могу этого. Я знаю, что они - люди как и мы; конечно, как кажется мне, на более низкой степени развития, чем более старый народ, они ближе к истокам, чем мы. Тевтонцы, пожалуй, вели себя так, похоже, когда они захватили Рим и брали себе приятно надушенных, искусно завитых, побежденных римлянок с педикюром. Причем бытие победившего - это непременно как красный перец на мясе.

Было примерно 18 ч., когда раздался этот внезапный крик на лестничной клетке. Как раз напротив нашей двери: - «Подвалы ограблены!»

Андрей, на нашем диване сидя, кивает. Он советует нам посмотреть наши вещи.

Внизу хаос: разбитые дощатые перегородки, оборванные замки, растоптанные вскрытые чемоданы. Мы спотыкаемся на чужом хламе, топчем белье, которое лежит еще чистое. Огрызком свечи мы светим в наш угол, хватаем то и это, полотенца, куски шпика. Вдова горюет, ее большой чемодан исчез, в который она положила ее лучшие предметы одежды. Она высыпает все в какой-либо чужой, раскрытый чемодан на ходу и берется за дело, собирая некоторые остальные собственные пожитки. Руками она копает засыпанную мукой землю, она пылится прямо в чемодан. Слева и справа соседи то же копают. Слышатся резкие восклицания и стоны. Пружины кружатся по воздуху, пахнет пролитым вином и грязью.

Наверх. Мы таскаем наш хлам. Андрей чувствует очевидную неловкость из-за грабежа. Он утешает нас, говорит, это было, вероятно, все только раскрыто и разбросано, но не украдено; так как взламывающие искали определенно только алкоголь. Ваня, ребенок, между тем прибыл снова, обещает вдове с серьезным взглядом черных глазах, наполовину по-немецки, наполовину по-русски, что он останется с нами до тех пор пока все не найдется, что ранее принадлежало нам.

Вдова плачет, она вспоминает, снова и снова всхлипнув, об отдельных вещах из ее чемодана; хороший костюм, вязаную одежду, хорошие ботинки. Также я глубоко поражена. Мы бесправны, добыча, земля. Наша ярость падает на Адольфа. Боязливые вопросы: Где стоит фронт? Когда будет мир?

В то время как мы шепчемся у кровати господина Паули, в которую он снова удалилась после обеда, Андрей собрал рядом военный совет вокруг стола из красного дерева. Внезапно все оконные створки взлетают, шум на всю комнату, щелчок, меня закружило к противоположной стене. Крошки, известковое облако в комнате, снаружи падает стена... Как мы узнавали полчаса позже от соседей, немецкая граната упала на соседний дом, поранила несколько русских и убила лошадь. Следующим утром мы нашли ее во внутреннем дворе: мясо чисто отделено, лежит на обмазанной кровавой простыне, рядом с этим на влажной и красной земле - жирной кучи внутренностей.

Как вечер проходил, выпало у меня в настоящий момент. Вероятно, водка, хлеб, сельдь, мясные консервы, сношение, Анатоль. Теперь, пытаюсь вспомнить: весь этот круг русских, все новых, вокруг нашего стола. Снова и снова они тянули свои часы, сравнивали время по Москве, которое они сюда принесли, и которое было вперед на 1 час. У одного была толстая, почтенная крестьянская луковица, из Восточной Пруссии, с желтым как масло, сильно выпуклым циферблатом. Почему они так охотятся за часами? Это не из-за их стоимости; так как на серьги, браслеты они и не смотрят, таким образом, они охотятся только за часами. Вероятно, это зависит от того, что они могут получить там в своей стране, видимо не у каждого есть еще часов. Им надо заслужить, что бы получить вожделенные часы, то есть, они получают их выделенными от государства. А теперь часы растут вдруг как редис в неожиданном изобилии для каждого, кто хочет собирать урожай. С каждыми новыми часами владелец ощущает прирост власти. С каждыми часами, которые он может подарить кому-нибудь, растет его личный вес. Вот так. Поэтому они и отличают часы не по их стоимости. Они предпочитают те, что с безделушками, например, с секундомером, или с поворотным циферблатом под металлической оболочкой. Также любая пестрая картинка на циферблате - это наживка для них.

Я видела, как все эти руки мужчин лежат на нашем столе и внезапно ощутила отвращение. Они казались мне как голыми? Быстро пью водку, они это называют «Выпить надо», и всякий раз как я начинаю, они празднуют каждый мой глоток как достойное признания действие. На этот раз кроме водки также на столе красное вино, пожалуй, добыча из подвала. Свеча, приклеенная на блюдце, кидает мерцающий свет и бросает славянские профили на стену.

Впервые настоящая дискуссия. 3 высокоодаренных в том числе: Андрей, школьный учитель и шахматный игрок с его синим как изо льда взглядом; владеет собой и тихо говорит как всегда. Второй кавказец, с крючковатым носом и оправданием. («Я - не еврей, я – грузин», как он отрекомендовал себя мне). Он чрезвычайно эрудирован, цитирует свободно в стихах и прозе, очень красноречив и так же проворен как фехтовальщик на рапирах. Третья бестия интеллекта – это также новый юный лейтенант, сегодня вечером только что осколком раненый, с временно перевязанной большой берцовой костью, прихрамывающий, который украшен всяческими медалями из известных мест. Лейтенант белокурый и смотрит мрачно. Его манера говорить злобна.

Однажды он сказал:

-Я, как умный человек, - после чего его перебил кавказец: «Здесь несколько умных людей – немка, например». (Это я).

Обсуждение идет о происхождении войны, которое они видят в фашизме, в его структуре, которая настраивает к захватам. Встряхивая головами, они дают понять, что, по их мнению, Германия ни в коем случае не начала бы войну - ведь это же была богатая, хорошо-организованная, отточенная страна, которая остается такой даже вопреки всем разрушениям. Довольно долго они диспутировали о жалком раннем капитализме, который привел к русской революции, и о прогрессе, богатстве и гнили позднего капитализма, который они, полагают, видят у нас. С медленными и очень осторожными аргументами они подчеркивают, что их страна стоит только еще в начале большого развития, что нужно обсуждать ее будущее, рассматривать, сравнивать...

Один указывает на мебель вокруг (стиль около 1800) и находит там превосходящую культуру. Наконец, они попадают на тему "Дегенерация" и спорят о том, дегенерировали ли бы они немцев или нет. Они пользуются игрой аргументов, Андрей управляет беседой, спокойно держа все нити беседы.

Иногда злые выпады блондина, раненого, против меня лично. Насмешки и насмешки над агрессивными планами Германии, его поражением. Другие не так себя не ведут, быстро огрызаются, рекомендуют ему показывать такт победителя.

В болтовню влопался Анатоль, усталый от службы, зевая. Он присел на корточки для этого, очень явно, однако скучая. Он им не ровня. Он родом из деревни. Он рассказал мне, что он отвечал в его колхозе за молоко, ну как, например, руководитель молочного завода. Я на это: «Ах, как интересно».

Он: «Да все одно и тоже, ты знаешь, всегда молоко, только молоко...»

И вздохнул.

Рядом спал господин Паули. Снова вдова устроила около него временный ночной привал. Итак, положение ясно: право главы семьи для нескольких друзей семьи, если можно это называть, таким образом, а также для приглашенных Анатолем людей его группы. Ночное право, однако, только для главаря Анатоля. Я - впрочем, теперь действительно табу, по крайней мере, на сегодня. Что будет завтра? Никто не знает. Анатоль снова пришел около 12 часов ночи; затем самостоятельно компания за столом рассеялась. Последним отхромал белокурый на свой этаж и измерил меня в виде немого прощания злым взглядом.

Опять пробелы в памяти. Напитков снова очень много, больше не помню подробностей. Нахожу себя только снова на рассвете в понедельник, в беседе с Анатолем, которая привела к маленькому недоразумению. Я ему: «Ты – медведь». (Слово знакомо мне, Медведь, это известное русское кафе на Тауенцинштрассе).

На это Анатоль, считая, что я не понимаю слова, объясняет мне очень терпеливо, как ребенку: «Нет, это не правильно. Медведь - это животное. Коричневое животное в лесу, оно большое и рычит. А я – Человек, человек».