Пятница, 20 апреля 1945 года, 16 часов.

Пятница, 20 апреля 1945 года, 16 часов.

Да, война уже катится к Берлину. То, что было ещё вчера дальним ворчанием, сегодня стало грозой. Вдыхают орудийный шум. Ухо глохнет, слышны только лишь выстрелы самых крупных калибров. Направление давно уже не нужно определять. Мы живём в кольце стволов, которое сужается ежечасно.

Иногда часы зловещей тишины. Внезапно обрушивается весна. В огненно-чёрные руины поселений вторгается аромат сирени из выморочных садов. Пни акаций вспениваются от зелени. Только птицы не доверяют этому апрелю; наш водосточный жёлоб пуст без воробьёв.

Около 3 ч. развозчик газет подъехал к киоску. Его подкарауливали уже две дюжины человек. Мгновенно он исчез между руками и деньгами. Герда, жена швейцара, раздобыла пачку "ночных выпусков" и один оставила мне. Никакая это и не газета, только что-то вроде специального выпуска, двусторонних больше не печатают, и очень влажная. На ходу я читала первое сообщение вермахта. Новые названия населённых пунктов: Мюнхеберг, Зеелов, Бухгольц. Звенит дьявольски близко к Бранденбургску. Беглый взгляд на западную сторону. Разве они нас теперь касаются? Наша судьба катится с востока сюда и изменит наш климат так же, как это сделал однажды ледниковый период. Почему? Все мучают себя бесплодными вопросами. Теперь я хочу видеть только этот день, окружающие меня здания.

Вокруг киоска всюду группы людей, творожистые лица, бормотание:

«Нет, ну кто бы смог подумать».

«Есть ещё надежда».

«Ничего уже не зависит от нас».

И относительно Западной Германии:

«Им хорошо. У них уже всё позади...»

Слово "Русский" никто больше не произносит. Этого не хотят губы.

Снова наверху в мансардной квартире. Мой домашний очаг - не этот. У меня ничего больше нет. Пожалуй, меблированная комната, которую разбомбили, также не была моей. Но всё-таки я в течение 6 лет наполнила её моим жизненным духом. С моими книгами и картинами, и сотней вещей, которые накапливаются вокруг тебя. Моя морская звезда прошлого мирного лета с севера. Челим, который Герд привёз мне из Персии. Будильник. Фотографии, старые письма, цитра, мои монеты из 12 стран - вся эта память, кожи, кожуры, отложения, тёплая ветошь прожитых лет.

Теперь этого всего нет, и остаются мне только чемоданы с хламом одежды, и я чувствую себя голой и лёгкой. Так как у меня ничего больше нет, всё принадлежит мне. Например, эта чужая мансардная квартира. Она, то есть, не совсем чужая. Квартирный владелец - это мой бывший коллега. Я часто тут бывала в гостях, когда его ещё не призвали. У нас были общие дела: его датские мясные консервы против моего французского коньяка; моё французское мыло против его чулок, которые он получал через Прагу. Я получила разрешение пожить здесь. В конце концов, он отозвался из Вены, где сидел в месте сортировки вермахта. Где он теперь? Во всяком случае, мансардные квартиры пользуются небольшим спросом. Кроме того, она промокает, так как кирпичи частично потрескались.

Я не нахожу спокойствия здесь наверху, всё время бегу рысью через 3 помещения.

У меня тут есть всё необходимое для жилья. К сожалению, тут я почти ничто не нашла. Видимо, госпожа Вайер, которая здесь убирала, всё вычистила раньше меня. Теперь всё принадлежит всем. Вещи теперь не принадлежат кому то определённо.

Я нашла в щели ящика затерянное письмо владельцу квартиры. Я стыдилась, что я прочитала его, и всё же прочитала. Это было обычное любовное письмо, и я смыла его в туалет. (У нас некоторое время ещё пока поступает по кранам вода): сердце, боль, любовь, инстинкты. Что мне до дальних, чужих слов? Очевидно, совершенная, разборчивая половая жизнь предполагает регулярные, достаточные трапезы. Мой же центр, в то время как я пишу это, - мой живот. Всё мышление, чувствование, желания и надежды – только лишь о еде.

Двумя часами позже. Газ горит умирающим маленьким пламенем. Несколько часов на нём стоит картофель. Самый плохой картофель, который распадается в густую массу и имеет вкус картона. Один я проглотила наполовину сырым. Сегодня я рано набиваю себе живот. Выкупила голубые молочные марки, которые Герд послал мне в рождество. Это было наилучшее время. Продавщица черпала уже из косо поддерживаемого бидона и говорила, что теперь никакое молоко больше не будет поступать в Берлин. Это значит - детская смерть.

Там же на улице я отпила несколько глотков. Наполнила дома свой живот серой кашей и отправила туда горбушку хлеба. Теоретически, я так сыта как уже давно не бывала. Практически, животный голод мучит меня всегда. От еды я только почувствовала себя действительно голодной. Для этого имеется научное обоснование. Например, что блюдо стимулирует желудок и делает соки жаждущими пищеварения. А когда они прибывают в необходимом количестве, то к тому времени маленький запас пищи уже переварен. Тогда соки сердятся.

Разбирая бухгалтерские бумаги хозяина (я там нашла также пустой черновик, в который пишу теперь), я нашла роман. Английская дворянская среда, там, например, следующее предложение:

«... бросив беглый взгляд на свою нетронутую трапезу, поднялся и ушёл...».

Я была уже ниже на 10 строк и потом возвратилась как притянутая магнитом к вышеупомянутому предложению. Я прочитала его опять и поймала себя на том, что царапаю ногтем буквы, как будто бы могла выковырять эту нетронутую трапезу – такой, как она была описана в этой потрёпанной книжке. Какое-то движение. Начало лёгкого безумия голода. Жаль, что я не могу перечитывать об этом у Гамсуна. Даже книги у меня больше не было. Более двух лет назад её украли в метро из моей хозяйственной сумки. Она была в обёртке, и вор, наверное, думал, что это еда. Как он должен был быть разочарован! Впрочем, рассказы Гамсуна понравились бы ему.

Сегодня утром у пекаря прошли слухи:

«Если они придут, они унесут всё съедобное из домов. Они ничего не оставят нам. Они постановили, что немцы должны голодать 8 недель. В Силезии все бегут уже в леса и копают корни. Дети сдыхают. Старики питаются травой, как животные».

Вот он глас народный. Ничего не знают. Больше газета Фолькише Беобахтер не лежит на лестнице. Никакая госпожа Вайер не приходит и не зачитывает мне на завтрак жирные полосы про изнасилования: «70-летнюю старуху изнасиловали. Монахиню изнасиловали 24 раза».

(Кто там считал?) И всё это в крупных заголовках. Должны ли они воодушевлять, например, мужчин Берлина защищать женщин, а нас защищаться? Смехотворно. Единственный результат, это то, что тысячи беспомощных женщин и детей на скоростных магистралях потянулись вследствие этого на запад, где они могут умереть с голоду или погибнуть под авиаобстрелом. При чтении у госпожи Вайер всегда делались очень круглые и блестящие глаза. В них появлялась ужас. Или бессознательная радость, что она сама с этим не сталкивалась. Она хотела убежать от этого страха. Но газет не было уже с позавчерашнего дня.

Радио мертво уже 4 дня. Опять замечаю, что техника подарила нам много сомнительных вещей. Они не имеют сами по себе ценности, они ценны только условно и только так долго, пока их можно включать. Хлеб абсолютен. Уголь абсолютен. И золото - это золото, в Риме или Перу, или Вроцлаве. Напротив, радио, газовую плиту, центральное отопление, электроплитку, все большие подарки современности – это бессмысленный балласт, если центр отказывает. Мы в настоящее время на обратном пути в прошедшие столетия. Пещерные люди.

Пятница, около 19 часов. Последняя поездка на трамвае, в направлении ратуши. Грохотание и рёв, непрерывный гром орудий. Жалобно вскрикнула кондуктор напротив. Я питалась лицами людей, стоящих вокруг. Все стоят, и никто не высказывается. Мы стали народом немых. Только в надёжном подвале люди говорят ещё про взаимодействие. Когда я буду снова ехать по железной дороге? Будет ли это вообще когда-нибудь? В газетном листке написано, что с завтрашнего дня проездные билеты ступеней I и II, которыми они донимали нас последние несколько недель, становятся недействительными, и что только владельцы красной карты ступени III могут использовать транспортные средства. Итак, один из, вероятно, 400 человек, почти никто, это конец.

Холодный вечер, сухие водопроводные краны. Всё ещё готовится мой картофель на крохотном маленьком газовом пламени. Я копалась, перебирая горошины, перловую крупу, муку и суррогат кофе в пакетах, которые я раскладывала в картонки. Снова притащила ещё часть багажа из подвала. Распаковываю, и на меня обрушивается, что я забыла соль. Без соли тело не может существовать, по крайней мере, не долгое время. А мы должны, пожалуй, готовиться к длинному заключению в подвалах.

Пятница, 23 часа, в подвале, при свете керосина, моя письменная тетрадь на коленях. Около 22 часов последовательно упали 3 или 4 бомбы. Одновременно заревела сирена. Это значит, что она включается теперь вручную. Никакого света. В темноте бегу вниз по лестнице, уже со вторника. Тяжело ступаю и скольжу. Где-то трещит маленькое ручное динамо и разгоняет великанов теней по стенам лестничной клетки.

Ветер дует в разбитые стёкла и громыхает шторами затемнения, которые никто также больше не опускает - к чему?

Ноги шаркают. Ударяются о чемоданы. Лутц Леманн кричит: «Мама!» Дорога ведёт над улицей к боковому входу, потом ступени вниз, через ход, к квадрату подворотни со звёздами, где слышно жужжание шершней самолётов. Опять ступени вниз, пороги, проходы. Наконец, за весящую почти центнер, запирающуюся на 2 рычага, оббитую резиной железную дверь в наш подвал. Официально называется убежище. Мы же называем пещерой, адом, страшными катакомбами, братской могилой.

Лес стволов, только сырых от снятой коры, подпирает потолок. Даже в этом спёртом воздухе они пахнут смолой. Каждый вечер старый Шмидт болтает про инженерные расчёты, согласно которым строевой лес должен выдерживать, даже если дом рухнет. То есть, когда массы обломков падают под определёнными углами падения с определённым весом. Владелец дома, который должен был бы всё это знать, не может нас информировать. Он уехал на запад, и теперь он уже американец.

Народ в подвале этого дома убеждён, во всяком случае, что его пещера - это одна из самых надёжных. Нет ничего более чужого, чем чужой подвал. Теперь я тут уже почти 3 месяца, но всё же чувствую себя ещё чуждой. У каждого подвала есть свои табу, свои причуды. В моём старом подвале у них была причуда запасать воду для тушения пожара. Повсюду вы ударялись о кувшины, вёдра, горшки, бочки, в которых стоял мутный бульон. Всё же дом сгорел как факел. Весь этот бульон оказался бесполезным.

Госпожа Вайер рассказала мне, что в её подвале свирепствует лёгочная причуда. Как только первая бомба падает, все склоняются ничком и дышат очень неглубоко, причём они протягивают руки вдоль тела. Кто-то наговорил им, что это предотвратит разрыв лёгких. Здесь в этом подвале у них есть стенная причуда. Все они сидят спиной против наружной стены. Пусто возле неё только под воздушными отдушинами. Что уж совсем глупо, так это присоединившаяся суконная причуда: все обматывают приготовленный платок вокруг рта и носа и завязывают это узлом на затылке. Я ещё не видела этого в подвалах. Я не знаю, против чего тряпка должна помогать. Но если это приносит им пользу...!

В остальном обыкновенный народ подвала на обыкновенных подвальных стульях, которые представлены видами от кулинарного стула до кресла из парчи. Люди: относящееся к крупной буржуазии, по-мещански смешанные с пролетарскими рудными включениями. Я оглядываюсь и отмечаю:

Сначала булочница, 2 толстых красных маленьких бочонка под воротником из мерлушки. Вдова аптекаря, которая закончила курс самаритянина и иногда кладёт здесь других женщин на 2 составленных вместе стулья. Госпожа Леманн, супруг на востоке пропал без вести, набор из подушки со спящим младенцем в руке и спящего четырёхлетнего Лутца, с развязанным шнурком на ботинке. Молодой человек в серых брюках, с очками в роговой оправе, который окажется при более близком рассмотрении девушкой. 3 пожилых сестры, портнихи, как чёрный пудинг. Девушка - беженка из Кёнигсберга из восточной Пруссии, составляющая вместе с её хламом одно целое. Есть здесь и Шмидт, оптовик по продаже занавесок, но без занавесок и, вопреки своему пожилому возрасту, непрерывно болтающий. Супружеская пара книготорговца, которая жила несколько лет в Париже, и которые часто болтают вполголоса друг с другом по-французски...

Сорокалетняя женщина, у которой бомба взорвалась в саду у соседа и превратила её дом, плод её экономии, в щепки. При этом её откормленная свинья была подброшена высоко вверх к самым стропилам. «Её больше уже никак нельзя было использовать».

Между домашними обломками, перемешанными с садовой землёй, собрали соседскую супружескую пару. Это были прекрасные похороны. Мужской хор цеха портных пел у могилы. Но потом, однако, дела пошли кувырком. Сирены заревели песню о заветах Бога. Бац, могильщики опустили гроб. Слышно было, как его содержание там загремело. И теперь главный смысл, рассказчица уже заранее хихикала над своей и до этого уже немного странной историей: «Представьте себе - 3 дня назад вижу, как дочь в саду ковыряется, что ей там нужно не знаю, и там она находит за дождевым стоком ещё и руку».

Некоторые засмеялись коротко, остальные нет. Есть ли у них рука для погребения?

Дальше, по кругу подвала. Следующий ко мне, закутанный, лихорадочно потеющий немолодой господин, торговый агент. Далее за его супругой, гамбургский шпиц и восемнадцатилетняя дочь. Дальше блондинка, которую никто не знает, с её так же неизвестным квартирантом рука об руку. Хилый почтовый советник всегда и постоянно с протезом ноги в руке, высокохудожественной вещью из никеля, кожи и древесины. Одноногий сын его лежит или лежал, никто не знает, - в военном госпитале. Похожий на гнома в кресле, горбатый врач сидит на корточках. Ну и я сама: бледная блондинка, всегда в одном и том же случайно спасённом мною зимнем пальто; работающая в издательстве до прошлой недели, которое закрыли и "временно" освободили служащих.

Мы - хлам, который не нужен ни фронту, ни ополчению. Не хватает пекаря, который имеет красный билет III, единственный в доме, и который уехал на земельный участок к садовым домикам, что бы закапать серебро. Не хватает фрейлейн Бена, почтовой служащей, не состоящей в браке, которая разносила газеты, несмотря на падающие бомбы. Не хватает женщины, которая находится в настоящее время в Потсдаме, чтобы похоронить там 7 погибших при большом налёте членов своей семьи. Не хватает инженера с третьего этажа с женой и сыном. Он загрузился на прошлой неделе на баржу вместе со своей мебелью, уехав через Среднегерманский канал туда, куда были эвакуированы военные предприятия. Все силы тянутся в центр. Там должно возникнуть опасное скопление людей. Если, конечно, янки уже не там. Никто ничего не знает.

Полночь. Никакого тока. Керосиновая лампа. Снаружи громкое жужжание, наполняет подвал. Суконная причуда приходит в действие. Каждый наматывает приготовленный платок вокруг носа и рта. Таинственный турецкий гарем, галерея полуокутанных посмертных масок. Только глаза живут.