В ТОЛПЕ СЕСТЕР И БРАТЬЕВ

В ТОЛПЕ СЕСТЕР И БРАТЬЕВ

Царевич Федор Алексеевич родился в очень большой и очень счастливой семье… жившей на пороховой бочке.

Его отец, государь московский и всея Руси Алексей Михайлович, ко времени рождения очередного ребенка правил Россией 16 лет. Он получил под державную руку государство, которое трясло и лихорадило. С юга подступали крымские татары. Их едва сдерживали при помощи укрепленных линий и больших армий, каждый год посылаемых на степную окраину царства. С 1654 года, то усиливаясь, то затухая, шла война с Речью Посполитой за Украину, и ей конца-краю не было видно. Еще одна война прокатилась по русско-шведской границе. Патриарх Никон начал радикальную церковную реформу, но далеко не весь православный люд поддержал это начинание. Произошел раскол Русской церкви.

Из Великой смуты начала столетия Россия вышла до крайности ослабленной, разоренной, потерявшей громадные территории. Немыслимое множество сел и деревень исчезло с карты. Богатые пахотные области не обрабатывались. Города оскудели купцами и ремесленным людом. А чтобы удержаться на краю новой военной катастрофы, собрать войско и, в перспективе, отвоевать потерянные земли, правительству приходилось с кровью выжимать из подданных необходимые средства. Налоги, возложенные на посадское население, росли. Купцы обязаны были отрываться от своей торговли для работы на государство — в кабаках, на таможне, при разного рода казенных предприятиях. Торгово-ремесленный люд нищал и разорялся. Отсюда — постоянное напряжение в обществе.

Что ж, где тонко, там и рвется…

В больших городах то и дело вспыхивали восстания. Время от времени волнения происходили в самой столице.

В 1648—1650 годах волна бунтов прокатилась по главным городским центрам России. Они потрясли государство до основания.

Злоупотребления приказных людей и особенно введение грабительского налога на соль вызвали волнения столичного посада. 1 июля 1648 года московские посадские люди[1], оттеснив охрану государевой кареты, передали царю челобитную с жалобами на особенно нелюбимых «приказных» — чиновников. Алексей Михайлович выслушал и, не объявляя своего решения, отправился дальше. Однако государев поезд задержался, и на этом месте началась драка. На следующий день правительство начало с посадом переговоры, но высокомерный тон аристократов, выдвинутых в качестве переговорщиков, только озлобил народ. На третий день столица бушевала. Восставшие громили дворы «сильных людей», прежде всего чиновников-взяточников. Кое-кого из них правительство выдало на расправу, до других бунтовщики добрались сами, казнив их страшной смертью. Хуже всего было то, что мятеж никак не стихал. Бунтовское пламя пылало в Москве на протяжении многих дней. И даже уговоры духовенства — вплоть до патриарха Иосифа — не возымели действия. На стрелецкие полки в деле подавления мятежа положиться было нельзя: многие стрельцы, недовольные худой выплатой жалованья, сами оказались среди восставших.

Волнения в Москве стали утихать только после раздачи денег стрельцам и значительных уступок правительства. Главные приказные лихоимцы, уцелевшие во время буйства мятежных толп, оказались смещены с должностей. Более того, восставшим обещали привести в порядок законы и смягчить судопроизводство по задолженностям перед казной.

Эхом «Соляного бунта» по большим русским городам громыхнули мятежи и беспорядки.

В 1649 году был введен в действие крупнейший законодательный памятник всего русского Средневековья. Этот сборник законов вошел в историю под названием «Соборное уложение». Он стал ответом российского правительства на бунты 1640-х годов и предназначался для стабилизации общества. Там содержались серьезные уступки дворянам и особенно посадским людям. Но вводились и жесточайшие меры против любых мятежников. Вот текст знаменитой 21-й статьи из главы «О государьской чести»: «А кто учнет к царьскому величеству, или на его государевых бояр и околничих и думных и ближних людей, и в городех и в полкех на воевод, и на приказных людей, или на кого ни буди приходити скопом и заговором, и учнут кого грабити, или побивати, и тех людей, кто так учинит, за то… казнити смертию безо всякия пощады»[2]. Очень хорошо видно, каких бед мог ожидать государь московский и сколь сильная напряженность царила в русском обществе середины XVII столетия.

Русское правительство как будто предчувствовало разинщину. Во всяком случае, оно заранее предупреждало: «скоп и заговор» подавлять будут немилосердно.

«Соборное уложение» несколько успокоило городской посад. Но всех проблем оно не устранило. Так, в 1662 году финансовая афера правительства, выпустившего медные деньги, но собиравшего налоги и подати серебром, вызвала устрашающий Медный бунт. Разъяренная толпа москвичей могла расправиться с самим государем! Мятежников рубили беспощадно… «Реформу» же пришлось отменить, медные деньги впоследствии собирали, расплавляли и переливали. Однако на окраинах государства оставалось неспокойно.

Царскую семью тщательно охраняли. Детей государя старались не водить на людные сборища, где они могли соприкоснуться с толпой и подвергнуться опасности. Они жили замкнуто и имели крайне мало возможностей столкнуться с другими мальчиками и девочками, помимо тщательно отобранных дворянских отпрысков.

Грозный опыт Смутного времени подсказывал: следует заранее оберегать семью государя от покушения. А потому в русское законодательство вошли поистине драконовские статьи, оберегавшие покой монаршего семейства. Вот, например: «А будет кто при государе вымет на кого какое ни буди оружье, а не ранит, и не убиет, и того казнити, отсечь руку… А будет кто в государеве дворе, и не при государе, на кого оружие вымет, а не ранит, и того посадити на три месяцы в тюрьму… Тако же царского величества во дворе на Москве, или где изволит царское величество во объезде быти, и ис пищалей и из луков, и из иного ни ис какова оружья никому без государева указу не стреляти, а с таким оружьем в государеве дворе не ходити. А будет кто в государеве дворе на Москве, или в объезде кого ранит, или кого убиет до смерти, и того казнити смертью же… А будет кто на государеве дворе, на Москве, и в объезде, учнет ходити с пищальми и с луками, хотя и не для стрельбы, и ис того оружья никого не ранит и не убиет, и тем за ту вину учинити наказание: бити батоги и вкинута на неделю в тюрьму»[3].

На долю государя Алексея Михайловича выпало неисчислимое множество испытаний. С чем-то он справился достойно, где-то обстоятельства вынудили его отступить, но, главное, всё его правление проходило как будто на пороховой бочке с зажженной свечкой в руках. Взрыв, наподобие Великой смуты начала XVII столетия, мог грянуть в любой момент. Россия то и дело подходила к нему вплотную. Иной раз клокочущую стихию едва удавалось сдержать в берегах.

Грозный бунташный век то и дело пробовал самого царя и его правительство на прочность. Быть может, за все эти страхи, заботы и тревоги дал Бог Алексею Михайловичу утешение в семейных делах. Отворотясь от тягот монаршего служения, царь имел возможность отдохнуть в тепле и уюте семейной жизни.

Алексей Михайлович был счастливо женат на красавице Марии Ильиничне Милославской. Свадьбу сыграли в январе 1648 года. Радость, которую принесла молодая жена своему супругу, скрасила ему ужас большого московского бунта, случившегося несколько месяцев спустя.

Царица Мария происходила из дворянского рода, не блиставшего особенной знатностью. Она была на пять лет старше мужа, но между супругами царили мир и любовь. Алексею Михайловичу досталась чудесная спутница жизни. Кроткая, богомольная, нищелюбивая, заботливая мать, она превосходно соответствовала характеру самого царя. Больше двадцати лет горел огонь в очаге их брака. За это время у счастливой пары родилось 13 детей. Мария Ильинична, как говаривали в старину, явилась «лозой многоплодной». Она и скончалась-то в родах, едва успев произвести на свет последнее свое дитя…

Царевич Федор стал девятым ребенком царицы Марии.

Он появился на свет 30 мая 1661 года. А месяц спустя его крестили в честь Феодора Стратилата — древнего святого, весьма почитаемого русской знатью[4].

К тому времени из детей Алексея Михайловича и Марии Ильиничны оставались в живых шестеро: царевны Евдокия, Марфа, Софья, Екатерина, Мария и царевич Алексей. В будущем у царя с царицей еще появятся два сына — Симеон и Иван, а также две дочери: Феодосия и Евдокия.

Федору Алексеевичу досталось по преимуществу «девчачье» окружение. В девичьих светелках государевой семьи с многочисленными сестрами царевича соседствовали еще не старые тетки. Они появились от брака дедушки царевича Федора — государя Михаила Федоровича — с Евдокией Стрешневой. К моменту рождения Федора в живых оставались Ирина Михайловна — старшая во всем царскому роду, Анна Михайловна и Татьяна Михайловна. Замуж их не отдавали, в монастырь они не шли. Царевнам, рождавшимся у первых Романовых, вообще не торопились искать женихов. Вероятно, опасались умножить потенциальных наследников престола: как бы не произошло из этого новой смуты! Но и обид им не чинили, и в монастырь насильственным образом не запирали. Алексей Михайлович относился к сестрам с почтением, он и детям своим, надо полагать, прививал это.

С Татьяной Михайловной, пусть она и была старше Федора на четверть века, у него сложились добрые отношения. От нее молодой царевич, а потом царь видел добрый совет и христианское наставление. Татьяна Михайловна отличалась крепким благочестием, пользовалась репутацией весьма разумной женщины, имела обыкновение нежно заботиться о своей родне. Одним словом, золото, а не тетка. От нее Федор Алексеевич получил самый доброжелательный отзыв об «отставном» патриархе Никоне. Позднее этот отзыв сыграет в судьбе святейшего, да и в судьбе его дела очень важную роль.

Ирина Михайловна не любила жить во дворце, покровительствовала старообрядцам и, кажется, не оставила в жизни племянника сколько-нибудь заметного следа. Об Анне Михайловне вообще известно очень мало. Она, кажется, имела склонность к монашеству и кончила дни свои в иноческом чине.

Из сестер Федора Алексеевича известнее прочих Софья — человек умный, волевой, крепко верующий и вместе с тем бешено честолюбивый. Она получила хорошее образование — наравне с царскими сыновьями. Ей еще предстоит на протяжении семи лет править Россией. Похоже, Софья нашла общий язык с самой деятельной из теток царевича Федора — Татьяной Михайловной.

Царевен Евдокию и Марфу политика не интересовала, они, тихони, ни во что не вмешивались. В преклонном уже возрасте Марфа решилась поддержать Софью в ее борьбе за верховную власть и… поплатилась пострижением в инокини.

Царевны Екатерина и Мария, красавицы и щеголихи, тешили себя иноземными нарядами. С первой из них связывают строительство «Нового» собора в Донском монастыре. Со второй — поддержку царевича Алексея, сына Петра I, против его отца.

Царевна Феодосия больше всего любила Бога и тянулась душою в монастырь.

Разные по складу характера, тоскующие по замужеству, любящие отца и братьев, дочери Марии Милославской составляли пеструю горластую стайку, повсюду и везде оказывавшуюся рядом с мальчиком.

Детство Федора Алексеевича было счастливым. Его наполняли шум, гам, веселые игры с братиком и сестренками.

Зимой — катались на санях, шли смотреть кулачные бои или звериную травлю на москворецком льду. Однажды Алексей Михайлович повелел на Масленицу устроить «…травлю, в которой боролись между собой громадные английские и других пород собаки с белыми медведями из страны самоедов»[5]. По вечерам в темное зимнее небо летели «потешные огни» — фейерверки, заведенные специально для услаждения монаршей семьи.

«Дядьки», приглядывавшие за государевыми сыновьями, старались сочетать подвижные забавы с занятиями, развивающими ум: «Дети ежедневно в определенные часы упражняются в разных играх, либо в езде верхом, конечно, по загороженному двору, либо в стрельбе из лука. Зимою им устраивают деревянные горы и посыпают их снегом; с них они быстро, но плавно скатываются на санях или в лубочных корытцах, палкою направляя их… В так называемые шахматы, знаменитую персидскую игру, по названию и ходу своему поистине царскую, они играют ежедневно и очень искусно, развивая ею свой ум до удивительной степени»[6].

К царевичу «прикрепили» полтора десятка дворянских сыновей, с которыми мальчик играл в войну. Для того всю компанию снабдили игрушечными шпагами, пистолями, знаменами, пушечками, а также вполне «действующими» луками со стрелами. По мнению современного историка, «при московском дворе стрельба из лука приобрела к тому времени характер тщательно культивируемого спорта, физически развивающей игры, типа современного тенниса. Луки членов царской семьи были настоящими произведениями искусства. Красные и белые, лазоревые и червчатые, золотые и серебряные луки… украшались разнообразнейше»[7]. Царевичу Федору пришлась по душе эта забава. Он тешился ею многое множество раз, где только мог. Дети пускали стрелы, палили из пищалей, иной раз под барабанный бой и звон литавр устраивали большие сражения, а царь Алексей Михайлович с удовольствием поглядывал на них из окошечка.

А то вдруг отец звал в царские покои хор. Или даже позволял столичным иноземцам устроить во дворце театральное представление с пением и плясками. Так, осенью 1674 года все монаршее семейство жило под Москвой в Преображенском, и там царя с царицей и детишек тешили «комедийными действами». Устав от шумных комедиантов, монарх и его родня устраивались вокруг музыкальной шкатулки, внимая ее затейливому теньканью.

Летом царская семья проводила время в просторных резиденциях близ столицы. Более всего Алексей Михайлович любил Коломенское. Там стоял вместительный деревянный дворец[8], и жить в нем считалось здоровее и приятнее, нежели в холодных кремлевских палатах, выстроенных из камня. Дворец окружали бесконечные сады, и в пору яблоневого цветения было это место сущим раем на земле.

У въездных ворот Коломенского стояли четыре льва, «сделанных из дерева и одетых в шерсть, похожую на львиную. Внутри львов находились часовые механизмы, пружина которых заставляла львов ворочать глазами и по временам издавать страшный рев. Внутри ворот находились четыре таких же льва. На четырех фронтонах дома написаны были четыре части света и объяснение к ним греческими буквами»[9]. Львы с хитрой механикой внутри быстро сделались добрыми знакомыми царевича.

Спустись к реке — и купайся вдоволь. А хочешь — гуляй по садам, считай золотые церковные главки, тут и там открывающиеся на равнине, если глядеть с крутого берега Москвы-реки. Сиди с книгой на солнышке в погожий день. Качайся на качелях. Да хоть парься в баньке! А не хочешь — броди, рассматривай затейливые персидские ковры или картины французского письма, совсем не похожие на творения иконописцев. Надоело? Пробуй на вкус лакомства, коих тут припасено видимо-невидимо.

Если пожелает отец — возьмет с собой на охоту, куда-нибудь в заповедные угодья, например под Измайлово или в окрестности Новодевичьего монастыря. Соберут сокольничих, и те явят свое искусство: покажут редких птиц, среди коих на вес золота ценятся белые кречеты, добудут уток к государеву столу. А захочет великий государь забавы поувесистее, так иные умельцы «поднимут» для него серьезного зверя. Алексей Михайлович обожал соколиную охоту, да и всякую другую. В своем благородном увлечении он, бывало, доходил до изрядного риска… Его страсть должна была передаться сыновьям, в том числе и царевичу Федору.

По большим церковным праздникам потомство Алексея Михайловича внимало колокольному громогласию седьмохолмой Москвы, ходило на длинные богослужения. Дети глазели на кремлевское священство в богатых одеяниях, слушали густобасых дьяконов и чудесный хор патриарших певчих. Свечной жар окутывал их на молебнах, святые строго поглядывали со стен.

В любое время года, помимо сырых недель распутицы, ездили на богомолья по древним обителям. Излюбленные места паломничества — подмосковные Троицесергиев монастырь, да Николо-Угрешский, да звенигородский Саввино-Сторожевский. В иных монастырях выстроены были особые царские палаты. Когда царевич подрос, отец стал брать его к себе в карету и беседовать, возя от одной чудотворной иконы к другой, от одних мощей к другим.

Неспешный ход царского богомолья — лучшее время для размышлений о душе и для созерцания красот, щедро созданных Богом на услаждение людскому племени…

Медленно тянутся мимо возков поля с перелесками, березовые рощи, еловые чащобы, сосновые боры. Усталых паломников принимают на отдых «путевые дворцы». Тешит забавными историями дворянская свита. Плетут замысловатые рассказы особые умельцы-бахари. Города и деревни наплывают из-за горизонта и уходят за спину. Неслышимая рябь прокатывается по озерам спелой ржи. Тишь. Покой. Шепот ветра да птичий щебет, если не в зимние месяцы совершается богомольный поход. А когда устанавливается санный путь, одна тишина сменяется другой. Снег уютно похрустывает под полозьями, молчат почерневшие леса, молчат замерзшие реки, и глубокая сумеречная синь разрезается на полосы длинными столбами печных дымов.

Мир над землей.

* * *

К несчастью, детская безмятежность Федора Алексеевича закончилась весьма быстро. Ему пришлось рано повзрослеть, а значит, понять вещи, для детского ума не предназначенные.

3 марта 1669 года ушла из жизни Мария Ильинична Милославская. Мама.

Солнце закатилось…

У царевича оставались любящий отец, братья и сестры, тетки, он не стал сиротой, его было кому обогреть и утешить. Но смерть постучалась в окошко царских палат не один раз. Она стала тут частой гостьей. И рука ее безжалостно вырывала из жизни родных для царевича Федора людей.

Вслед за матерью ушла новорожденная Евдокия, несколько месяцев спустя скончался четырехлетний братик Симеон, а через год и старший брат Алексей. Так всего лишь за год мальчик потерял четырех близких. Ему очень рано пришлось понять, что такое безвозвратность смерти. Он очень рано осознал, сколь истинно христианское смирение перед бренностью всего сущего и конечностью человеческого века…

Невыразимо жаль было брата Алексея. К моменту смерти в 1670 году он сделался красивым молодым человеком, проявлял превосходные способности. Отец в нем души не чаял. Для Федора Алексеевича старший брат служил отменным примером того, какие качества следует приобрести царскому сыну. Они всегда стояли рядом. Младший поглядывал на старшего снизу вверх, как на будущего своего государя, надежду батюшки. Даже в дворцовых документах царевича Федора впервые упомянули в связи с царевичем Алексеем. 2 сентября 1667 года у того в хоромах устроили большой семейный обед, привели всех братьев…

Ничто не предвещало трагической развязки: на здоровье, скорее, мог пожаловаться Федор, а не старшенький. И вот Алексея Алексеевича не стало. Старшеньким сделался Федор.

В самом скором времени на мальчика обрушился новый удар.

К началу 1670-х его отец оставался еще в цветущем возрасте. Отстрадав полугодовой с лишним траур по первой жене, Алексей Михайлович принялся отыскивать новую невесту. Начался «царский смотр» пригожих девушек. Вельможи составили ему знакомство с юницей — Натальей Кирилловной Нарышкиной[10]. Ее государь сделал второй супругой. Это произошло в январе 1671 года.

Наталья Кирилловна родит государю крепкого здорового мальчика Петра, ставшего впоследствии императором Петром Великим, а также двух девочек. Старшая из них, Наталья, пополнила «девчачье» окружение царевича Федора, пережила его самого и скончалась после русского триумфа в Полтавской и Гангутской баталиях. А вот младшенькая, Феодора, скользнет по его судьбе бледным видением и уйдет на свидание к Богу в возрасте младенческой невинности.

Трудно сказать, до какой степени второй брак царя отдалил его от детей, родившихся прежде. Нет семей, где новая женитьба многодетного отца происходит безболезненно. Очевидно, и Федор Алексеевич печалился: матери нет, рядом с отцом теперь — чужой человек…

Кроме того, на горизонте появилась некая трудность, связанная с престолонаследием. До поры до времени страшная суть ее дремала, но минет несколько лет, и она пробудится, чтобы нанести удар. К 1671 году царевич Федор оставался старшим из сыновей Алексея Михайловича. Прошел год, у Натальи Кирилловны родился сын Петр. И… как знать, кому предпочтет теперь стареющий отец отдать трон: старшему или же любимому «поскребышу»? Особенно если учесть неприятное обстоятельство: в годы Петрова младенчества Федор был ужасно искалечен.

На сей счет существует лишь один рассказ, в достоверности которого можно бы и усомниться: свидетельство принадлежит «заинтересованному» человеку. Однако его косвенно подтверждает медицинская проблема, преследовавшая Федора Алексеевича во взрослом возрасте, — время от времени ему становилось трудно ходить. Известно, что он обожал ездить на лошадях, и, возможно, не из лихости. Езда ему давалась легче, нежели ходьба.

Итак, по словам большого вельможи Артамона Матвеева, бывшего в «приближении» у Алексея Михайловича, царевич Федор пострадал в детстве от несчастного случая. Мальчик вознамерился «…прогуливаться с своими тетками и сестрами в санях. Им подведена была ретивая лошадь: Феодор сел на нее, хотя быть возницею у своих теток и сестер. На сани насело их так много, что лошадь не могла тронуться с места, но скакала в дыбы, сшибла с себя седока, и сбила его под сани. Тут сани всею своею тяжестью проехали по спине лежавшего на земли Феодора и измяли у него грудь, от чего он и теперь чувствует беспрерывную боль в груди и спине»[11]. Возможно, пострадал позвоночник, а это проблема на всю жизнь.

Теплое, солнечное детство выпало на долю царевича Федора. Зато сменилось оно горьким отрочеством.

* * *

Ко всем семейным и медицинским проблемам, обрушившимся на его бедную голову, добавилась гроза, имевшая совсем другое происхождение. Громовые раскаты, звуча то тише, то громче, надвигались на столицу с юга и востока, от Волги.

В Нижнем и Среднем Поволжье запылало грандиозное восстание под предводительством донского казачьего атамана Степана Тимофеевича Разина. Правительство утратило контроль над значительной частью страны. В 1650—1660-х годах Московское государство должно было вести дорогостоящие, кровопролитные войны с Речью Посполитой и Швецией. Потери и расходы тяжким бременем легли на плечи служилых людей, посада, крестьянства. Многие, несмотря на законодательный запрет, бежали со своей земли, бросали дома, хозяйство и пытались обосноваться на окраинах огромной страны: в Сибири, на Дону, в Нижнем Поволжье. Государство не располагало там столь значительным административным аппаратом, чтобы всерьез препятствовать переселенцам. Ведь всю эту обширную территорию присоединили к владениям московских государей относительно недавно, а в годы Смуты власть над нею была надолго потеряна… К середине XVII века Среднее и Нижнее Поволжье являло собой образец двоевластия: несколько городов, где сидят присланные из Москвы воеводы с маленькими гарнизонами, а вокруг них на множество верст — казачья вольница, запросто принимавшая беглую голытьбу; сильные, до конца не замиренные общины татар, мордвы, чувашей; редкие поселения русских крестьян-землепашцев и усадьбы дворян. Энергичный атаман мог противопоставить царским войскам значительно большую силу: отряды опытных вояк-казаков — неспокойного, бродячего населения, привычного к суровой жизни и без радости взиравшего на строгие московские порядки. Недовольство усиливалось церковным расколом: влияние староверов на окраинах было исключительно сильным, а это означало еще один повод для столкновения с властями.

Разинское войско отправилось на Волгу, взяло в мае 1670 году Царицын[12] и устроило там бойню. Особенность больших русских восстаний такова: всякий раз на территории, контролируемой бунтовщиками, теряют силу и законы, и устои традиционной нравственности. Жизнь идет без правил, и единственное право, действующее в такие моменты, — право силы. Соответственно, значительная часть «социальной борьбы» тех времен укладывается в рамки кровавой и беспощадной уголовщины.

Мятежные казаки Степана Разина вошли в Астрахань, Самару, Саратов. Страшен был их напор. Бунтовское движение разливалось всё шире и шире. Волны неистовой казачьей стихии били в стены Симбирска. Еще немного, и возникла бы угроза самой Москве. Покуда царь устраивал брачные дела, Поволжье кипело бешеной борьбой титанических сил — хаоса и порядка. Из этого противостояния могла родиться новая Смута. Немногого недоставало! К счастью, одолел порядок. Кровавую разинщину подавили, ее вождя казнили на Болотной площади столицы летом 1671 года.

Мужающий царевич Федор мог видеть, чего стоит государственный порядок, какая жестокость требуется порой для его поддержания. Казачьего атамана четвертовали при большом стечении народа. Горькое, жуткое зрелище. Кровь его впиталась во влажную почву Замоскворечья. Ужас, сотрясавший державу на протяжении года, схлынул. Но в памяти у отрока Федора осталось: смерть, кровь, страх — вот плоды того, что в обществе не удалось поддержать мир. И, наверное, задавался он вопросом: одни ли свирепые разинцы виноваты в развязывании мятежного урагана или к тому их подтолкнуло корыстолюбие воевод? Или, может быть, сам государственный порядок нуждается в реформировании — какая-то ржа разъела тяжкие его шестеренки?

Федор Алексеевич видел казнь, предписанную его отцом. Царевича научили не бояться чужой смерти. Его научили казнить непокорных, если это потребуется. Но еще и заронили, думается, отроку в душу мысль: применение силы — крайняя мера… до нее надо испробовать иные способы управления.

Это ведь тоже — школа.

Школа будущего правителя.

* * *

Царевичу досталась хорошая школа и совсем иного рода. За его воспитанием присматривали «дядьки» — боярин князь Ф. Ф. Куракин и думный дворянин И. Б. Хитрово. А вот обучением Федора Алексеевича занялся подьячий (чиновник среднего ранга) П. Т. Белянинов. Этот человек служил в Посольском приказе — дипломатическом ведомстве России. А туда, по вполне понятным причинам, изо всего приказного аппарата отбирались наиболее знающие кадры. От Белянинова царевич обучился славянской грамоте. От него, очевидно, мальчик приобрел первичные знания по географии, истории, а также внешней политике России.

С младенческих лет царевичам и царевнам давали «потешные книги». Они состояли из красочных картинок, рассказывающих обо всем на свете: зверях, кораблях, городах, битвах, путешествиях… Специально для занятий Белянинова с Федором Алексеевичем другие служащие Посольского приказа создали в 1672 году роскошное учебное пособие гораздо более серьезного содержания. Оно дошло до наших дней и ныне хорошо известно под названием «Титулярник». Настоящее название учебника — «Большая государева книга, или Корень российских государей».

«Титулярник» состоит из двух частей.

Первая из них касается русской истории. В ней представлены судьбы двух царственных династий — Рюриковичей и Романовых. Даны портреты тридцати русских государей от Рюрика до Алексея Михайловича. Если древние правители в их череде — плод фантазии живописцев, то последние имеют действительное сходство с чертами прототипов. Сюда же вошли портреты одиннадцати патриархов — константинопольских и московских. Мальчику прививали уважение к собственному роду и к Церкви. Кроме того, книгу украсили 33 эмблемы русских земель, которые иногда не вполне правильно именуют «гербами». В этом ряду и те земли, которые давно стали частью России, и те, названия которых являлись элементом царского титула, но до реального обладания дело пока не дошло. Таким образом, отрока знакомили с державой, давали понять, сколь значительным и пестрым государством ему предстоит править. Более того, ему показывали основные направления русской экспансии: «Мы собираемся приобрести это и вот это; как знать, не тебе ли, царевич, предстоит возложить руку на оные страны?»

Вторая часть «Титулярника» содержит сведения о других государствах, в том числе изображения тамошних гербов, портреты и титулы правителей. Иными словами, царевича Федора натаскивали по части «политической географии».

Книга пышно иллюстрирована, украшена золотописью. Она представляет собой настоящее произведение искусства. Подобный учебник — мечта для любого ребенка.

При всей обширности профессиональных знаний, служащие Посольского приказа могли дать Федору Алексеевичу лишь азы образованности. Прежним царевичам этого хватало с избытком. Точнее сказать, они далеко не всегда получали и такой объем знаний. Их обучали воевать, управлять людьми, знать свой род да еще прививали Закон Божий. Порой они превосходно знали церковное служение, получали обширное знакомство с богословскими вопросами. До времен Ивана IV наследников престола сызмальства отправляли в походы и окунали в дипломатические дела. Подобного рода практических знаний Федор Алексеевич получил совсем немного. На театре боевых действий он не бывал ни разу. Ни как царевич, ни как государь. В хитросплетения внешней политики Алексей Михайлович начал его погружать, но, кажется, довольно поздно. Известно, что на приемах иноземных послов в 1675 году Федор Алексеевич занимал место рядом с отцом. Но тогда царевичу уже исполнилось 14 лет, а учеба его началась намного раньше, в 1670-м.

Алексей Михайлович желал дать своим отпрыскам больше, чем давали наследникам его предшественники на русском троне. А педагогические возможности подьячих Посольского приказа не столь уж велики… Тут требовались совсем иные преподаватели. Суть того, к чему хотел приучить сыновей Алексей Михайлович, весьма отличалась от традиционного образования, предназначенного царским детям.

После смерти царевича Алексея Алексеевича к его брату Федору перешел наставник покойного — придворный поэт и проповедник Симеон Полоцкий. Он начал давать уроки в 1672 году и работал с младшим братом на протяжении нескольких лет. Симеон Полоцкий обучил Федора Алексеевича латыни и польскому языку. На польском отрок, став царем, мог бегло разговаривать с представителями Речи Посполитой. Очевидно, царевич обрел от своего «дидаскала» навыки риторики и «пиитики», возможно, прикоснулся к философии. Во всяком случае, прочел под его руководством классических античных авторов.

Впоследствии Федор Алексеевич с уважением и любовью относился к Симеону Полоцкому. Став монархом, он позаботился о том, чтобы его учитель жил в роскоши и ни в чем не знал недостатка. Даже покои его в Заиконоспасском монастыре царь велел «обновить» с большой пышностью.

Любопытно, что в 1680 году типография, отданная под руководство Симеону Полоцкому, выпустила «Историю о Варлааме и Иоасафе». Сюжет этого странного, полуфантастического произведения хорошо знали на Руси задолго до печатного издания. Зачем же бывший учитель монарха решил опубликовать его? Видимо, захотелось ему намекнуть и выросшему Федору Алексеевичу, и его подданным на свою высокую роль у подножия трона. По сюжету истории — два главных героя — пустынник Варлаам и царевич Иоасаф[13]. Умудренный опытом Варлаам наставляет последнего в вере и нравственности, а тот проявляет качества идеального ученика. Царевич доходит до таких вершин духовного совершенства, что даже отказывается от царства ради благодатного пустынничества. Издание снабжено гравюрой отличного качества: седобородый старец у трона, на котором восседает юноша. Стоило бы поискать в них портретного сходства с государем и его «дидаскалом», если бы внешность Федора Алексеевича не являлась тайной за семью печатями[14].

Царь публикацию одобрил совершенно официально: это его одобрение читается в выходных данных книги. Царский домовый храм в подмосковном Измайловском дворце Федор Алексеевич велел освятить в честь царевича Иоасафа-пустынника. Нужны ли здесь дополнительные комментарии? Кажется, всё на виду

* * *

В итоге Федор Алексеевич получил весьма солидную «теоретическую подготовку» к роли монарха. Столь значительную, какой доселе не было ни у кого из правителей Московского государства.

Его судьба складывалась в точности как у актера, который силой обстоятельств оказался лишен иных радостей, помимо радости выступать на сцене, а потому очень долго и основательно репетировал главную роль своей жизни. Годам к тринадцати-четырнадцати для царевича свет клином сошелся на будущем царствовании.

С этим багажом он встретил день, когда полученные знания понадобились ему для дела.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

«ЗАТЕРЯННЫЙ В ТОЛПЕ»

Из книги Комментарии к пройденному [Другая редакция] автора Стругацкий Борис Натанович

«ЗАТЕРЯННЫЙ В ТОЛПЕ» Рассказ этот написан БН и датирован августом 1955. На мой нынешний взгляд, интереса не представляет вовсе и помещен здесь исключительно из соображений полноты


Дмитро Корчинский ВОЙНА В ТОЛПЕ

Из книги Война в толпе автора Корчинский Дмитрий Александрович

Дмитро Корчинский ВОЙНА В ТОЛПЕ ОТ РЕДАКТОРОВ Литературные редакторы выражают свою признательность подлинным авторам книги: боевикам УНСО, функционерам УНА, союзникам, сочувствующим и пособникам. Без письменных или устных сообщений огромного числа лиц, долгое время


«Затерянная в толпе»

Из книги Дар бесценный автора Кончаловская Наталья

«Затерянная в толпе» Дни, месяцы, годы — целые годы — проходили в поисках типов для картины. Летом восемьдесят шестого года в дачном поселке Мытищи выискивал Василий Иванович последние необходимые детали.Идет по дачной улице старая богомолка с посохом. Василий Иванович


15. В ТОЛПЕ

Из книги Любовь к далекой: поэзия, проза, письма, воспоминания автора Гофман Виктор Викторович

15. В ТОЛПЕ Ужель, ты думаешь, что я в ревнивой муке Не рад любви твоей и счастью твоему, Когда, соединив ласкающие руки, Ты с ним в толпе идешь, доверившись ему? Ужель ты думаешь, что я тебя ревную В тот самый светлый миг, в тот радостный твой миг, Когда почуявши кругом толпу


Сердца сестер-татарок

Из книги Чингисхан: Покоритель Вселенной автора Груссе Рене

Сердца сестер-татарок Как часть добычи, Чингисхан взял себе прекрасную Есуган-хатун, дочь татарского вождя Церен-эке. Историография утверждает, что Герой очень ее любил. Говорят также, что она была неревнива или, по меньшей мере, чувство семейственности у нее было очень


Сергей Рахманинов: одиночество в толпе

Из книги Знаменитые эмигранты из России [Maxima-Library] автора Рейтман Марк Исаевич

Сергей Рахманинов: одиночество в толпе Если бы ничтожная кокетка Джульетта Гвичарди ответила на любовь Бетховена, это сделало бы его жизнь гораздо счастливее; но у нас не было бы «Лунной сонаты». Дмитрий Кабалевский Рахманинов Сергей Васильевич — родился 20 марта 1873 г.


Расстрел группы медицинских сестер в поселке Артемовскуголь

Из книги Записки секретаря военного трибунала. [Maxima-Library] автора Айзенштат Яков Исаакович

Расстрел группы медицинских сестер в поселке Артемовскуголь Когда Красная армия отступала из Донбасса и оставила один из его поселков — Артемовскуголь, почти все врачи местной больницы эвакуировались или ушли из города с отступающими частями Красной армии.


Свадьбы сестер

Из книги Воспоминания автора Андреева-Бальмонт Екатерина Алексеевна

Свадьбы сестер На другой год по смерти отца произошло большое в нашей детской жизни событие: сестра Таня стала невестой молодого немца из Риги Ивана Карловича Бергенгрина.Незадолго до своей смерти отец ввел его в наш дом, сказав матери: «Вот такого мужа я бы желал для


У замужних сестер

Из книги Между шкафом и небом автора Веденяпин Дмитрий Юрьевич

У замужних сестер Я стала пристальнее присматриваться к жизни сестры Тани, и вскоре жизнь замужней женщины показалась мне скучной. Уютная квартира Тани, ее нарядные платья, которые она теперь заказывала по вкусу мужа, а не матери, ее занятия хозяйством, во все мелочи


«В толпе веселых палочек, в плену…»

Из книги Фаина Раневская. Психоанализ эпатажной домомучительницы автора Вашкевич Элла

«В толпе веселых палочек, в плену…» В толпе веселых палочек, в плену Зеркальных сквозняков балетной школы, В прозрачности от потолка до пола, Придвинувшейся к самому окну. На улице, в кольце цветного слуха, В лесу, где память бьется на весу, Вибрируя, как золотая


Одиночество в толпе

Из книги Упрямый классик. Собрание стихотворений(1889–1934) автора Шестаков Дмитрий Петрович

Одиночество в толпе Психолог разложил на столе старые фотографии, всмотрелся в них, задумчиво перевернул, смешивая на столе в кучу, как карты. Внезапно что-то заинтересовало его. Он поднял сначала одну фотографию, потом другую, но смотрел отчего-то не на лицевую, а на


15. В толпе

Из книги Лицензия на вербовку автора Атаманенко Игорь Григорьевич

15. В толпе Много ли надо для счастья? Взманила весна молодая Снова на волю к себе шумную праздность толпы. Только из целой толпы слежу я внимательным взором, Даже не взором – душой, робко слежу за одной. Любо глядеть мне, как кудри сбегают широким потоком, Черным, как


15. В толпе

Из книги автора

15. В толпе Много ли надо для счастья? Взманила весна молодая Снова на волю к себе шумную праздность толпы. Только из целой толпы слежу я внимательным взором, Даже не взором – душой, робко слежу за одной. Любо глядеть мне, как кудри сбегают широким потоком, Черным, как


33. «На миг один в толпе замечу…»

Из книги автора

33. «На миг один в толпе замечу…» На миг один в толпе замечу Знакомый блеск ее очей, И рвутся вновь мечты навстречу, И сердце плачет перед ней. И не пуста уж жизнь, как ране, И сны волшебней с каждым днем, И все пышней, благоуханней Томится роза под окном. 23 сентября


33. «На миг один в толпе замечу…»

Из книги автора

33. «На миг один в толпе замечу…» На миг один в толпе замечу Знакомый блеск ее очей, И рвутся вновь мечты навстречу, И сердце плачет перед ней. И не пуста уж жизнь, как ране, И сны волшебней с каждым днем, И все пышней, благоуханней Томится роза под окном. 23 сентября