СТЕНОГРАФИСТКА АБАКУМОВА

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

СТЕНОГРАФИСТКА АБАКУМОВА

Старший лейтенант государственной безопасности в отставке Зинаида Павловна Алексеева, сотрудница СМЕРШа НКО СССР, участница боевых действий в составе Управления особых отделов НКВД СССР Карельского фронта, а затем была прикомандирована к ГУКР СМЕРШ НКО СССР.

Стенография — этот метод быстрого письма. Он тоже часто использовался в органах военной контрразведки. Обратимся к истории этого феномена. Стенография (от греч. stenos — узкий, тесный и grafo) — скоростное письмо, основанное на применении специальных систем знаков и сокращенных слов и словосочетаний, позволяющих вести синхронную запись устной речи и рационализировать технику письма. Скорость стенографического письма превосходит скорость обычного письма в семнадцать раз!!!

Термин «стенография» введен в 1602 году в Англии Дж. Уиллисом.

Эта система допускала, что каждый знак мог иметь четыре наклона в четырех разных направлениях, и исходная позиция могла быть написана двенадцатью видами.

В 1837 году Исаак Питман представил свою систему стенографирования, основанную на звуках, то есть все слова пишутся так, как слышатся, а не так, как произносятся по буквам.

В 1888 году англичанин Грегг усовершенствовал систему стенографирования, в таком виде она существует и в наши дни.

Именно эту профессию приобрела Зинаида Павловна Алексеева, о которой пойдет повествование.

Давая интервью автору, она воскликнула:

«Ой, первый раз буду говорить с пишущим коллегой-оперативником, который понимает тебя с полуслова, а то всё говорила с журналистами, далекими от нашей службы, не знающими сути нашей работы, а потом читаешь и краснеешь и за них, и за себя».

— Зинаида Павловна, расскажите о своих фронтовых буднях.

— Я работала в органах госбезопасности с апреля 1941 года. В 18 лет добровольно ушла на войну. Оказалась на Карельском фронте. Потом, в 1944-м, меня вызвали в Москву в Главное управление контрразведки СМЕРШ и оставили там для прохождения дальнейшей службы. Уже после войны я вместе с мужем работала в Управлении МВД Великолукской области.

— Наверное, в ходе службы приходилось общаться с разными категориями лиц, интересуемыми органы военной контрразведки?

— Да, работала на допросах разных преступников — от пойманных агентов немецких спецслужб до пленных гитлеровцев, в том числе высокого уровня. Даже после войны. Помню где-то в августе или сентябре 1946 года, я в то время находилась в Германии, в нашей оккупационной зоне. Шел допрос немецкого офицера, который работал с Яковым Джугашвили — сыном Сталина. Допрашивал его начальник контрразведывательного отдела офицер по фамилии Коротя — грамотный оперативник. А если честно, то просто умница. Он профессионально поставленными вопросами вытягивал из него одно признание за другим. Сомнений никаких не было, что перед нами был тот человек, который имел отношение к делу. А потом, смысла говорить ему неправду не было, — это же 10 был 1946 год. Многие события остались в прошлом. Ничего уже не исправишь.

Помню, как немцы листовки сбрасывали с фотографиями, где был Яков и два немца. Может быть, этот как раз один из них и был. Гитлеровцы точно знали, что это сын советского вождя. Немец говорил, что они хотели операцию провести, чтобы через листовки довести до каждого русского воина, что сын Сталина сдался в плен. В то же время подчеркивал, что вел он себя достойно. То, что ему предлагали, он все отрицал, на уловки не шел.

В специальном сообщении Сталину военные контрразведчики писали, что его сын держался достойно и мужественно — это была самая основа документа! Это была правда!

Поверьте, мы любили и почитали Сталина. Не надо за это как-то нас осуждать, это наше личное дело. Это частица нашей отгоревшей жизни. Помню однажды, как на нашем Карельском фронте кто-то пошутил:

«Сталин к нам приехал! Сталин на нашем фронте!»

И такой был подъем у всех, вы даже представить не можете:

— Сталин на нашем фронте, бить будем всех подряд!

Вы понимаете, какое настроение было у солдат? Не было Сталина, конечно, — уж мы, контрразведка СМЕРШ, это знали! Но все как-то поверили, этот слух шел по всему фронту…

Разве такая неправда не была правдой почитания своего Верховного Главнокомандующего в войсках?

Была!

* * *

— Как вы попали в стенографистки шефа СМЕРШа Абакумова?

— Хм, интересный вопрос, как попала? Судьба — и только!

15 ноября 1944 года в связи с выходом Финляндии из войны был расформирован Карельский фронт. После этого войска, в том числе и нашего фронта, стали перебрасываться на Дальний Восток для войны против милитаристической Японии. Штаб бывшего Карельского фронта стоял в Ярославле.

Но я на Дальний Восток не поехала, пришла шифровка, чтобы я прибыла в Москву, и после Нового года, в январе сорок пятого, я находилась уже в Москве. Нас было шестеро девчонок, приехавших с разных фронтов. Посадили нас в кабинет Селивановского — заместителя Абакумова. Там мы все и работали…

Старшая группы приходила и забирала результаты нашей машинописной деятельности. При этом учитывалось, кто, сколько страниц за день отпечатал. Я печатала профессионально быстро. Машинисткой 1 — й категории считалась та, которая в день могла напечатать 50 страниц, остальные принадлежали к высшей категории или «вне категории». Я печатала по 120 страниц в день…

— А как произошло ваше знакомство с Абакумовым?

— С ареста…

— ???

— Да, с внезапного ареста!

— Кого?

— Меня!

— Как?

— Дело было так. Мы, прикомандированные, получали денежное довольствие не в финотделе, а в полуразрушенной церковке на Пушечной улице. И вот как-то я пришла туда, стоят в очереди пять-шесть офицеров, ждем получки. И меня, помню, спросили:

— С какого фронта?

— С Карельского, — отвечаю я.

А кто-то сказал, что это теперь уже вроде бы Дальний Восток…

Но я эту информацию мимо ушей пропустила. Мне было ни к чему, — я зарплату получала. Подошла к окошку — получила. Радуюсь — богатенькая! Вернулась на свое рабочее место, и вдруг, — звонок старшей машинистки:

— Козина (девичья фамилия Алексеевой. — Авт.), к Абакумову!

Пошла.

Мы на седьмом этаже работали, а его кабинет находился на четвертом. Меня просто чьи-то руки быстренько втолкнули в его апартаменты. Гляжу генералов полно в его кабинете. А он, шеф мой, рослый Абакумов, сидит вдалеке за длинным столом, такой маленький, как мне показалось, и злой. Генералы стоят навытяжку, словно намагничены его разносом. Взглянул на меня Виктор Семенович и как рявкнет:

— Кто тебе сказал, что ваш фронт на Дальний Восток идет?

Я ничего ему сразу не смогла ответить, так как не сообразила, в связи с чем этот вопрос он задал мне. Да он и не слушал бы меня, потому что сразу резанул словесно:

— На шесть суток ее!

Сказал, и меня повели. Правда, вольностей и жесткости «конвоиры» не допускали. Один из них был Градосельский, — такой высокий, молодой мужчина.

— Я его знал, — заметил ей.

— Очень хорошо, значит, представляете. Ну, он привел к дежурному. Тот мне приказал снять ремень и препроводил в комнату, где находились столик, табуретка и откидные нары, прикрепленные на день к стенке. Вот там я все шесть суток и отсидела.

— Обиды не было на начальника?

— Нет, конечно, так как молодость не злопамятна, так как она всегда при силе и выдержке. Что мне тогда, молодой, было отсидеть несколько суток.

Но после «отсидки» на гауптвахте я снова встретилась с Абакумовым. А произошло это событие так. Мои подруги-коллеги вскоре разъехались по фронтам. Спрашиваю у старшей:

— А что мне делать?

Она отвечает:

— Работать!

Ну, я и грею клавиши. Как-то пришла с работы, включила черную тарелку — бумажный репродуктор и слышу: Абакумову присвоено звание генерал-полковника.

Пока утром ехала на работу, родилась мысль — напишу рапорт на новоиспеченного генерал-полковника, чтобы меня отправили снова на фронт, штаб его, как я уже говорила, стоял в Ярославле. Пришла на рабочее место, и застучали клавиши машинки, выбивая текст:

«Б связи с тем что я работаю здесь не по специальности, прошу меня откомандировать обратно на мой фронт

Козина».

Понесла в приемную. Передала рапорт молодому пареньку со словами:

— Не могли бы вы доложить Абакумову?

— Доложу.

И я ушла к себе. Проходит некоторое время и дежурный кричит в трубку:

— Козина, к Абакумову!

Иду и думаю, что вот сейчас он меня отправит в Ярославль, к своим. Стучусь и открываю дверь. Вижу, он один сидит, не в форме. На нем белая рубашка. Подхожу поближе. Он вдруг спрашивает:

— Ну и что такое? Почему тебя используют не по специальности? Какая у тебя специальность?

— Стенографистка…Меня вызвали в командировку, а я здесь работаю машинисткой, а стенографистке на машинке не положено работать, — отвечаю ему.

— Почему?

— Потому что скорость тогда теряется.

Он смотрит на меня, явно не понимая мой ответ, а потом задает вопрос:

— Ну, ты же москвичка…

— Да, москвичка…

— Так война же скоро кончится…

— Да, — говорю, — я понимаю.

— И чего ты, москвичка, поедешь на фронт? Оставайся здесь работать, — говорит он так убедительно.

— Хочу войну закончить на фронте. Вот кончится война, вернусь в Москву…

— Ну ладно, я подумаю! И потом скажу, — задумчиво произнес он.

На следующий день, утром, буквально только вошла в кабинет - звонок:

— Козина, к Абакумову!

Иду и думаю: «Сейчас, наверное, скажет: уматывай, чтоб я тебя не видел, а то мешаешь сосредоточиться!».

Только вошла в кабинет, а он мне и говорит:

— Ну, вот что, я подумал и решил: будешь работать у меня. Мне такая стенографистка нужна, станешь моей личной стенографисткой.

В кабинете находился ещё один генерал. Это был, как потом выяснила, его заместитель по кадрам Иван Иванович Врадий. Абакумов и говорит ему:

— Оформи ее моей личной стенографисткой и имей в виду, я ее наказывал. Сделай так, чтобы в личном деле этого следа не было.

Врадий молча кивнул и покинул кабинет.

Мне тоже надо было уходить. Но Абакумов вдруг заметил: «Видишь, — он указал в конец своего длинного кабинета, — там стоит столик? На нем телефон. Вот это твое рабочее место. Будешь приходить и здесь начинать работать независимо, я здесь или не здесь. Садишься и работаешь».

Вот и весь разговор! Потом каждый день я приходила, садилась и работала.

— Работы, наверное, много было?

— Нет, наоборот, раза два он мне продиктовал и все. Но приходила я на работу всегда точно, в утреннее время. Трудилась я нормальный рабочий день, как все машинистки: в 7.00 все заканчивали. И я тоже работала в таком режиме. Он меня никогда не задерживал. А ведь шеф бывало покидал кабинет в 5 — 6 утра!

Абакумов был очень внимательный человек к оперативному составу, к своим подчиненным. И подчиненные его за это уважали — видно было, чувствовалось. Сама обстановка в Центре такая была — уважительная.

— Как у вас в памяти запечатлелось известие о завершении войны?

— Вспоминаю, было утро 2 мая. Сижу, работаю. Вдруг на моем столе зазвонил телефон правительственной связи «ВЧ». Мужской, знакомый голос стал диктовать «шапку»:

«Начальнику Главного управления СМЕРШ генерал-полковнику т. Абакумову B.C.

Спецсообщение.

Сегодня, 2 мая 1945 года, Германия капитулировала. Передал Сиднее».

Он, наш бывший руководитель Карельского фронта, меня узнал по голосу, а потом спрашивает:

— Козина, как ты попала на Лубянку?

Я коротко ему рассказала. После того начались звонки. Именно на этом месте я познакомилась с моим будущим мужем Алексеевым, — начальником секретариата у Сиднева. Что касается отношений с Абакумовым, то они все время были чисто служебные. Он работает и я работаю.

— Чем объясните такое благожелательное отношение к вам?

— Думаю, как совестливый человек, решил пожалеть меня за наказание, явившееся результатом взрыва эмоций. А, как известно, холерики быстро остывают. Ничего другого не было.

Вспоминаю ещё один забавный случай. Абакумов подписал приказ на премию много работающим машинисткам. Мы решили сброситься и купить ему букет. Задуманное сделали. Он, конечно, был удивлен и растроган. Наверное, первый раз в жизни женщины ему дарили букет…

* * *

Кроме работы в аппарате у Абакумова стенографисток активно привлекали следователи. Только прикомандированных со всех фронтов их, помню, было девяносто три. Бывало так, в 9 вечера у 4-го подъезда автобус стоит, спускаюсь туда, еще две стенографистки, следователи — и нас везут в Лифортово, там по кабинетам расходимся, допрашивать. В 5 утра все заканчивают, автобус довозит нас до метро, и все разъезжаемся по домам. В 10.00 надо было вернуться на рабочие места…

Приезжаю на работу и тут же в неё включаюсь. Надо расшифровать тексты, что записала. Допрашивали следователи предателей, карателей, шпионов, военнопленных.

После того мы с Алексеевым расписались, он мне предложил ехать к нему на 1-й Белорусский фронт.

Тогда я и сказала Абакумову о таком своем желании.

— Ну и зачем тебе туда? Ты ж москвичка, что ты там будешь делать?

— Да вот я выхожу замуж…

— Ну и что, и кто он, как фамилия? — поинтересовался Виктор Семенович.

— Алексеев.

— Это тот, что у Сиднева работает, секретариатом руководит? — Да!..

— Ну, хорошо, и зачем ты туда поедешь? Мы его сюда отзовем, найдем ему рабочее место, и служите Родине на здоровье, и женитесь на здоровье.

— Я же в коммуналке живу, — пожаловалась я. — У нас одна комната…сестры, мама. Куда же?

— Дадим жилье, квартиру дадим!

— Разрешите, я в отпуск поеду? Я только в отпуск съезжу — и все.

— Ну ладно, скажи в кадрах, что я разрешил…

Вот такой был Абакумов. Был он человек заботливый. Представляете, знал, что некто Алексеев служит у Сиднева и на какой должности. Вот память! А что касается отпуска, то он у меня затянулся на полгода.

Как-то приезжает Абакумов в Германию и у Сиднева спрашивает:

— Кайтесь, кто скрал и прячет мою стенографистку? Ведь полгода уже прошло, — хватит, хватит!

По приезде из Германии Абакумов возглавил МГБ. Нас с мужем направили в Московское управление, а потом переехали в Великие Луки.

Об аресте своего шефа узнала из газет…

В завершении скажу вам: Виктор Семенович любил и людей, и свою работу, и вообще любил жизнь!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.