А. А. Хвалебнова Дедушкиными маршрутами

А. А. Хвалебнова

Дедушкиными маршрутами

1 сентября 1971 года я отправилась в первый класс. Всех моих будущих одноклассников провожали мамы, бабушки, возможно, кого-то даже отцы, и только одна моя одноклассница пришла с дедушкой. Дедушек больше ни у кого не было, и мы смотрели на этого единственного дедушку как на некое удивительное явление природы, к тому же он выглядел несколько странно — в очень старом, потертом плаще, круглых очках, державшихся на резинке, прикрепленной к дужкам, и в довершении всего, несмотря на седину, можно было догадаться, что он был когда-то рыжим. Необходимость дедушки в жизни показалась мне тогда весьма сомнительной. К слову сказать, этот дедушка оказался замечательным человеком и преданнейшим другом своей внучки. И только много позже я стала задумываться о том, а каким же был МОЙ дедушка, Вениамин Аркадьевич Зильберминц.

Никто из моих домашних не мог, вернее не спешил, дать мне ответ. Я мучилась в догадках: раз геолог, так может, погиб в экспедиции? Или погиб на фронте? Может, умер от старости, ведь он был много старше бабушки? Постепенно реальность стала проявляться, как отпечаток на фотобумаге, и когда в конце 1980-х стали открываться архивы, моя мама отправилась в КГБ, чтобы узнать всю правду до конца. Донос и «следствие» были, по обыкновению того времени, абсурдны. Приговор был приведен в исполнение сразу после оглашения. Маме даже вернули кое-что из его личных вещей. Но что она могла рассказать мне о нем как о человеке, если ей было неполных пять лет, когда она видела его в последний раз. Я рассматриваю фотографии, читаю письма. Думаю, он был очень мягким, застенчивым, скромным и бесконечно наивным человеком, очень любил своих многочисленных детей и с трудом разбирался с женами, пытаясь их как-то примирить. О нем, как об ученом, ученике и друге В. И. Вернадского и первооткрывателе многих методов в геохимии, уже, к счастью, вспомнили и написали много хороших слов.

Мне хочется вытащить на свет его экспедиционные дневники и письма к моей бабушке, в них он не только ученый, геолог, в них он — путешественник, любознательный и анализирующий, они написаны хорошим литературным языком, ведь дедушка учился в Киевском университете, Санкт-Петербургском политехническом институте, а затем окончил и Санкт-Петербургский университет. Бабушка говорила, что в Москве он учился еще и в консерватории по классу виолончели. На фортепиано он играл свободно. Они любили с бабушкой играть в четыре руки. Кругозор его был огромен, очерки, полевые дневники и письма напоминают мне геологические образцы, в которых каждый найдет материал для себя: затерявшиеся на топографических картах поселки, точные описания геологических разрезов, характерные бытовые зарисовки почти столетней давности, имена и фамилии ставших впоследствии известных людей, и, в конце концов, отражение исторических катаклизмов. Мне особенно близки путевые заметки, относящиеся к его экспедициям по Средней Азии, потому что частично дедушкиными маршрутами прошли мой отец, и мама, и я, побывали в Самарканде и Пенджикенте. Мои родители-геологи бывали там и на студенческих практиках, и по работе. А я, будучи далека от науки, сопровождала геологические партии в качестве поварихи. Красота тех мест, на мой взгляд, не может сравниться ни с чем, и эти дедушкины заметки воскрешают и мои воспоминания.

В. А. Зильберминц, студент

Игра в четыре руки для В. И. Вернадского, Узкое, 1932

Одни из первых записей относятся к лету 1910 г., когда он был командирован Санкт-Петербургским обществом естествоиспытателей в Ферганскую область для сбора радиоактивных минералов:

23 мая мы выехали из Санкт-Петербурга, 24-го были в Москве, 25-го в Харькове, 26-го в Ростове и 27-го приехали во Владикавказ. Часов в шесть вечера мы тронулись в почтовом экипаже по Военно-Грузинской дороге. Версты через три начинаются зеленые горы, Терек течет слева. Мало-помалу горы нас окружают и становятся выше, у станции Балта (15 в.) они принимают совсем серьезные размеры. Вдруг, среди туч, впереди в ущелье заколыхалась громадная снеговая шапка. Для меня это было слишком ново, и я едва не закричал от удивления, за Балтой нас окружили «Пестрые Горы». Они напоминают крымские, только гораздо больше. По-моему, они красивее Дарьяла. Проехали узкое Джероховское ущелье и остановились для ночлега на станции «Ларс». Станция лежит у входа в Дарьял. На горах уже мелькают снеговые пятна. Темно кругом. Буфетная комната полна турьих рогов и горного хрусталя. Тут же висит заманчивая такса проводникам на Барт-Корт, Девдоракский ледник и Казбек. Мы ведь теперь от него так близко!

Утром мы въезжаем в мрачный Дарьял. У замка Тамары самое узкое место. Горы одеваются в белое. Вдруг справа открывается Деводоракское ущелье, и в нем ярко белый, недоступный, старый великан Казбек. Кивнув нам несколько раз, он исчезает, чтобы показаться в полном блеске снова, немного дальше у станции «Казбек». Еще несколько поворотов, и Дарьял оказывается со всех сторон окружен снеговыми горами. Они провожают нас, они встречают; стоят справа и слева, сзади и спереди. Их много, много!

Добровольцем на фронте. Помощник начальника санитарного отряда, 1915

Но вот Дарьял выходит на простор. Два-три поворота, и мы у станции, Дарьял за нами, и Казбек, нет, весь Кавказ перед нами. Казбек кутается в тучи, а там еще мелькает старый монастырь Стефан-Цминда-Самеба. А впереди седой Сион и аулы, аулы кругом, движутся и грозят старыми башнями.

— Барын, пойдом смотрэть источник, нарзан — кыслый вода!

— Некогда, — следует ответ,

— Ах, барын, нэхорош ты чэловэк! Перепряжка, и дальше. Казбек, прощай! Новое впереди нас. Первая гряда великого Кавказа пройдена. Она протянулась исполинской цепью за нами и уходит вдаль, блистая верхушками. Становится холодно. Мы идем среди снегов. Кругом мелькают старые аулы с развалинами крепостей, когда-то здесь боролись за свою свободу дикие, независимые племена. Дорогой ценой доставалась каждая крепость. Все миновалось… Аулы стоят пустые, башни разбиты, народ разорен. И что же им дала русская «культура»? Эх, да что говорить! «Унутреннего» врага пугать мы еще умеем: по дороге нам то и дело встречаются батареи конной артиллерии. 0ни «демонстрируют», на что еще русские войска способны. И кого пугают? Ведь старый Кавказ надолго заснул и еще не скоро проснется.

Привал, 1910-е годы

За «Коби» мы покидаем долину Терека и вступаем в долину Байдары. Миновав источник с вкусной углекислой водoй (содержащей, однако, немного серы), мы пробираемся между снежными великанами все вверх и вверх. Нужно теперь перевалить через вторую гряду, кругом остатки снежных обвалов и крытые галереи. зеленые лужайки так хорошо гармонируют со снегами гор. Наконец, перевал, и мы покатили быстрее к Гудауру. Вид необыкновенный. Снежная цепь: Семь братьев, Крестовая, Красная и т. д. поднимаются высоко к небу. А внизу, где-то под нами, зеленеет Коймаурская долина с серебристой лентой Арагвы. В другую сторону — бесконечные зеленые холмы Грузии. Таков вид с Гудаура. Это — кульминационный пункт, дальше дорога уж не так интересна. Бесконечно запутанный Мистский спуск уводит нас из горной страны, и дальше мы едем среди мирного пейзажа цветущей Грузии. За Пассанауром разразилась гроза, и мы заночевали, еле добравшись, на станции Ананур.

На другой день — довольно скучные Душетские горы и Мцхет, наводненный разными старыми остроконечными соборами. Дальше мы поездом въезжаем в столицу Грузии.

29 мая. Город Тифлис произвел на меня приятное впечатление. Европейская часть весьма похожа на европейскую, а азиатская вполне отдает Азией. Интересны в последней Армянский базар и старые бани. Трамвай всюду, имеется даже фуникулер, на гору Св. Давида — оттуда весь город виден с птичьего полета. Вечером — ливень размывает дорогу, и мы откладываем отъезд до другого дня. До Баку дорога (30 мая) скучнейшая, а сам Баку город весьма неважный. Мы бегло осматриваем «Черные Ряды», нечто равносильное тифлисскому Армянскому базару.

31 мая. Старый «Константин» увозит нас в зеленое Каспийское море, ночью здорово треплет, а к утру показывается берег Азии. Мы в Красноводске, жара нестерпимая. Местность дикая, голая и не особенно красивая после Кавказа. Перед нами вытягивается поезд цвета «крем», а мы к вечеру уже среди песков, справа открылись унылые горы, утром они становятся больше и превращаются (l июня) в дикий скалистый Копет Даг. Это персидская граница. Верблюды убегают от нас по степи, дорога очень однообразна. Вечером мы в Мерве, здесь течет Мургаб, и поэтому кругом растительность. Рано утром переезжаем по длинному мосту через шоколадную Аму-Дарью. Мы — в Бухаре.

2 июня. Стройные красивые туркмены исчезают, и появляются неприятного вида сарты и бухарские евреи. Воды в Бухаре много, и мы ходим среди зелени. Если бы не особого вида лессовые ограды кишлаков, то можно было бы принять пейзаж за малороссийский. Перед Самаркандом начинают вырастать на горизонте снеговые вершины, это уж не кавказский масштаб. Здесь начинаются эти горы, а конец их далеко в глубине Китая и Индии. Отсюда начало Тянь-Шаня, Памира, Каракорума.

В. А. Зильберминц, 1915/1916 год

3 июня. В Самарканде мы останавливаемся на сутки. Осматриваем базар и мечети. Жара отравляет все удовольствие, но, в общем, все эти многочисленные мечети и медресе при всем своем разнообразии весьма однообразны. Горы по-прежнему стоят кругом по горизонту. И так теперь до самого Андижана. Зеленая Фергана окружает путь, фон — ее снеговые макушки.

5 июня. Мы в Андижане. Рельсовый путь пройден. Город, как и Самарканд, утопает в зелени. Постройками он не блещет; здесь часты сильные землетрясения. По разным обстоятельствам отсюда выезжаем ночью.

7 июня. На арбе с вещами. Путешествие неприятное, надо признаться. Ночуем в селе Кюля; просыпаемся под звуки дикого немножко сартовского оркестра, состоящего из двух длинных труб, барабана и флейты. Здесь «тамоша» по случаю какого-то праздника.

Приехав в «русское село», мы оккупируем весь дом местного пристава. В первый раз скажу: «хорошая вещь полиция», особенно когда сего пристава переводят в Ташкент, а дом оставляют для нас. Дело доброе! 8-е, 9-е проводили без смысла, а 10-го совершили экскурсию в Араванскую пещеру. <…>

15 июня. Поехали через дикое ужасное ущелье, в котором извивается на дне Араван. Тропка такая головокружительно узкая, что иной человек и пешком побоялся бы пройти. Мостики, переброшенные через пропасти, могут просто запугать непривычного человека. Две стены уходят в небо, на дне бурлит река, а мы ползем, как мухи, по каким-то ничтожным карнизам. И так целую версту! Да, вот это настоящие горы! Сделай лошадь один неверный шаг — и прощайся с жизнью. Но она этого-то и не сделает. Горная лошадь лучше пройдет, чем пеший. Выехав из ущелья, движемся свободнее. Мы сворачиваем влево и после 1,5 часа пути по скучнейшим адырам подъезжаем к разработкам Антуновича. Две-три деревянные постройки барачного типа, несколько темных дыр разбросаны на фоне горы. Нас встречают замечательно радушно сам инженер Антунович, его помощник Тимофеев и студент-горняк. Люди живут просто, но уютно. Мы пьем с ними чай и получаем любезное разрешение осмотреть рудники и собрать коллекции — а это наша главная задача, возложенная на нас Обществом естествоиспытателей. <…>

В Бель-Урюке мы въезжаем во двор знакомого киргиза, он встречает нас с восторгом, хватая двумя своими лапами наши правые лапы. Затем нас приглашают в юрту, здесь же, в саду. Там нас усаживают на ковры, и начинается угощение, которое тянется по киргизскому обычаю до 12 ч. ночи. Первым делом — плов; то есть рисовая каша с изюмом, перцем и кусочками баранины. Пока мы ее уплетаем, запивая кумысом, готовится второе блюдо — «шурпа» — крепчайший суп из мяса, простодушно принятого нами за баранину, но оказавшегося лошадиным. Впрочем, оно превкусное. Сама же шурпа — чистый мясной сок: они мяса не жалеют. После «шурпы» еще каша из пшена с кумысом, и, наконец, нам представляется заснуть тут же под шкурами и тулупами. Утром еще каша состава: рис, молоко и курдючное сало, высокая вещь, по-моему!

16 июня. Дорога до Янги-Науката малоинтересна. Весь день стоял туман, и Малый Алай отсутствует. За Наукатом через две версты начинается такое же великолепное, как и Араванское, ущелье реки Чили. Только тянется оно верст восемь. Река голубая, шумит как Иматра. Стены бесконечно высоки, дорожка лучше Араванской, но также весьма тяжеловатая. В отличие от Араванской, дорожка идет на меньшей высоте над уровнем реки. Частые мостики переводят нас с берега на берег. Река ревет и все покрывает своим ревом. С каждым поворотом открываются места, одно лучше другого. Я думаю, в Западной Европе немного найдется таких мест. Потом ущелье шире; горы грозные, и впереди мелькают уже дальние вершины М. Алая. Начинается лесная и луговая растительность. Перевалив через несколько крутых дефиле, мы покидаем Чили и сворачиваем по долине ее притока. Начинаем бешено крутой подъем, но лошади берут его, нисколько не смущаясь. Мы высоко на горах! Кругом альпийские луга, впереди лес и исполинские склоны гор, кругом в горах видны юрты киргизских летовок. Еще выше мы взбираемся по новому притоку притока Чили и, наконец, — у цели, недалеко и Джейран-Бель. Палатка разбита вовремя: начинается мелкий дождь. В юрте нас опять ублажают всякими киргизскими блюдами. На этот раз — увы! — конина двухсотлетняя, если не больше.

17 июня. Прощелкав зубами всю ночь в палатке, утром подымаемся на Джейран-Бель к заявке медной руды. Она оказывается негодной, но вид с перевала вознаграждает нас: мы видим весь Малый Алай, купающийся в море облаков. У ног его леса и серебристые речки. А по лугам всюду мелькают юрты летовок, зеленые горы под ними довершают всю картину. Наша стоянка видится далеко внизу. Но и холодно же здесь! После жары в долине здешние +5 чувствительнее петербургского 20-градусного мороза. Наши проводники, пользуясь незнанием русского языка, ведут нас, вопреки условию, опять по той же дороге, мы снова любуемся дикой красотой Чилийского ущелья; в 4 ч. подъезжаем к домику лесного объездчика и, пользуясь его гостеприимством, останавливаемся на ночлег — приблизительно посередине ущелья. Довольно приятно было попасть опять в уголок Европы, почитать русских писателей и классическую обывательскую «Ниву». Все это вместе с русским чаем и котлетами представляло превосходную картину. А когда нас уложили еще спать культурным способом, то большего нечего было желать. Так что мы с большой неохотой на другой день расстались с нашими хозяевами.

18 июня. Проехали опять лучшую часть ущелья, попили чаю в Наукатской чайхане и поехали через скучнейшие адыры к Русскому Селу. Зато с перевала увидели горы за триста верст: Тянь-Шань, Александровский и многие другие хребты, уходящие в глубину Китая и Индии. Всего за эту поездку сделали около ста пятидесяти верст.

24 июня. Часа в 4 дня мы выехали из Русского Села со старым мирабом — проводником. Ехать жарко и утомительно: все время крутые подъемы и спуски. Воды в адырах обыкновенно не бывает, но на этот раз наткнулись на какой-то ключик. У перевала — высокая гора Улох-Тах и цепь М. Алая. В это время на горах разразилась гроза, и затем мы увидели редкой красоты картину: легкие прозрачные синие тучи стали перед скалами и сообщили удивительный синий цвет всей скальной цепи. Точно в лунную ночь! А было только 6 часов вечера. Недолго длилось это: как только мы немного спустились — горы побелели снова. Пошли зеленые кишлаки, стемнело, горы исчезли.

К 9 ч. мы прибыли на место и торжественно въехали в заезжий дом местного бимбаши. Расседлали коней, сели пить чай и послали за пловом. Тут же ночевал с большой свитой военный топограф, производивший триангуляцию. Он, как оказалось потом, еще лучший «дантист», чем топограф, завалились спать на коврах вшестером; утром 25-го закупили кое-что и выехали в ущелье р. Аушир за восемь верст к стоянке начальника всей многочисленной банды ферганских арык-аксакалов — инженера гидролога Синявского. От него зависело — отпустить ли арык-аксакала А. В. Антипина нашим проводником и переводчиком или нет. <…>

26 июня. Пройдя пять верст вдоль р. Аушир вверх по течению, мы подошли к ущелью, в самом начале которого среди довольно богатой зеленой окрестности находятся водопады, широкой струей они вылетают из отверстия отвесной скалы; тут же мазар, ущелье не шире Чили, это бойкая дорога в Алай; часто проезжают киргизы. Уголок, в общем, очень живописный, к сожалению, мы были стеснены во времени и спешили вернуться на стоянку. Синявский подъехал с большой помпой; мы стояли в стороне. Через минуту он сам быстро направился к нам на встречу и очень приветливо пригласил за стол. Он — огромный инженер вида очень симпатичного — познакомил нас со своей многочисленной семьей, стали пить чай и понемногу выхлопотали-таки Антипина; затем проболтали с его женой и детьми о всяких пустяках. После этого оседлали коней и с Антипиным и целой свитой киргизов торжественно выехали опять вниз по течению Аушир. Направились на запад, перевалили небольшое дефиле и скоро прибыли на ночлег в Ходжа-Арык, где и заночевали у проводника нашего султана Мурада, тоже Мираба. Старика отпустили, при этом он стащил пуд муки, что, к сожалению, открылось слишком поздно (Ходжа-Арык пять верст от стоянки). <…>

З0 июня. Двинулись по правому берегу Кизил-Су немного к западу, где имеется через нее что-то вроде моста. Могучий приток Аму-Дарьи, которая обязана ему своим цветом, имеет еще другое название — Сурхоб, т. е. «собирающая», и действительно масса рек, сбегающих с Алайского, Гиссарского и Заалайского хребтов, попадают в эту реку. Мы стали приближаться к ледяной стене Заалайского хребта. Кругом степь Алая; здесь только теперь весна, и все покрыто неизвестными у нас цветами. Небольшие речонки, стекающие с Заалайского хребта, мутны донельзя в противоположность речкам с Большого Алая, вода которых идеально чиста. Может быть, это потому, что речки Заалая стекают с северного склона, богатого осыпями, надвигами из глины. Восток и запад долины по-прежнему пропадали в тумане. Подъехав к отрогам хребта, мы стали подвигаться вдоль речки Тузлу-Су (соленая вода). Здесь — хищнические разработки довольно плохой каменной соли, имеющей местный сбыт, добыча ведется шайкой киргизов, глава которой напоминает какого-то евнуха семидесяти лет. Соль залегает в гипсоносных глинах красного и зеленого цветов, сильно загрязнена глиной и камушками. Отсюда мы, перевалив немного, стали ехать по речке Араш-Кунгей, сбегающей с Заалая. Дорога очень хорошая, речка течет относительно очень и очень спокойно. Ее пришлось перейти вброд и изрядно вымокнуть при этом, затем мы продолжаем путь ее правым берегом. Со всех сторон могучие великаны, закованные в лед. Но впереди лучше всего: там вырастают, упираясь прямо в синее небо, неизмеримо высокие, ослепительные горы Карате гина. Это начало хребта Петра Великого. Незаметно, по пологой тропе мы взбираемся на водораздельную точку перевала Терс-Агар; бесконечное множество ручьев сбегает со снегов; и долго нельзя даже заметить, в каком месте разделяются их падения. А гора Сондал все больше и больше закрывает небо впереди, вот Терс-Агар… Внезапно конец равнины, крутой обрыв вниз, и дикая картина вырастает перед нами. Где-то далеко внизу течет река, теряется все в мгле вечера, лес покрывает узкую долину, точно куча муравейников; за речкой стена Сондала, закрытого льдом почти с подошвы; несколько громадных ледников сползают с разных сторон. На востоке в тумане — горы Бухары и Афганистана, на западе — исполинский ледник Федченко. Лучшего вида я не знаю в Фергане, в темноте мы быстро спустились вниз по громадному спуску, в местность Алтын-мазар на слиянии Муксу и Саук-Сай (или Саук-Дара). Здесь находятся хищнические золотые промыслы. Внизу тоже удивительно хорошо, взошла луна, и горы стали мне казаться похожими на крымские крутые берега близ мыса Айя-Куруп — долина входила в море, а снега стали темно-синими от лунного света (пятьдесят пять верст от Дараута).

1 июля. Весь день мы провели в долине Муксу, не отрывая глаз от стены Сондал. Но занялись и делом: во-первых, отправились мыть золотой песок и намыли немного золота; затем я с М. П. отправились на место впадения Саук-Сая и там немного намыли. Там же мне попался зеленый минерал в валуне, при переходе Саук-Сая я едва не утонул; лошадь спасла. Дело было при въезде на крутой берег. Подробности опускаю. Затем я с В. А. нашли жилу кварца и роговых обманок, идущую вертикально среди каких-то зеленых сланцев, день был закончен хорошей дикой козой.

2 июля. Опять пришлось подняться на Терс-Агар (12 160 футов) и пуститься в обратный путь, попрощавшись с удивительными предгорьями Памира.

Несмотря на сильную усталость лошадей, мы проехали шестьдесят верст до Алайской долины, по которой затем поехали на восток вдоль Заалайского хребта до Ачик-Су — киргизской зимовки, где и переночевали. Удивительны желтые гвоздики с запахом настоящей ванили. Близ Терс-Агара я взял какой-то зеленый минерал. По дороге угощали котлетой и молочными продуктами яка. Все киргизы теперь на горах, а в Алае — «адам йок», что весьма печально.

3 июля. Лошади отказались служить нам: в этот день мы проехали только шесть верст вдоль предгорий Заалайского хребта все на восток, долина — море зелени, а Алайский хребет курится туманом. Переехали несколько шоколадных речек и решили отдохнуть один день в опустевшей зимовке. Вскоре, однако, из гор стал собираться народ, и для обеда расставили юрту и зарезали барана. В этом месте нас почему-то приняли за англичан, делающих секретную съемку. Уж не бывают ли действительно там англичане? При наших порядках все возможно.

4 июля. Бесконечная зеленая степь кругом, серая дымка скрывает горизонт востока. Мы мало-помалу удаляемся от Заалайского хребта, и он все лучше и лучше: пик Кауфмана громоздится теперь во всем страшном величии. Алайский хребет курится и синеет, ни души кругом — все тихо стоит веками.

А нам сегодня очень и очень нужны «адамы», ибо кто же нас переведет через свирепую Кизил-Су? Утонуть да еще в таком шоколаде — удовольствие небольшое. И мы во все глаза обыскиваем горизонты, в Алае просто: первых встречных киргизов мы поведем за собой, если только им не удастся удрать, что бывало неоднократно.

Но возвращаюсь к дороге, до переправы через Кизил-Су мы пересекаем три речки обычного заалайского колера. Их долины вырыты в собственном наносе и довольно глубоки; они часто вымывают громадные лессовые башни и столбы, средняя часть долины — холмиста и напоминает маленькие адыры Ферганы, у самой речки мы встретили желанных киргизов; они освободили нас от хурджумов и повели. Хотя вода лошадям (во всех четырех рукавах) была немного выше брюха, но ширина этой ревущей массы действовала неприятно. А все же это препятствие преодолели, с трудом, но без приключений.

Мы оказались у самого места впадения реки Кашка-Су. Она прозрачная, голубая, ее воды долго не хотят смешиваться с водами Кизил-Су. Картина весьма похожая на слияние Белой и Черной Арагвы, но разница в цветах воды — более резкая. Так как мы проехали верст тридцать, то остановились кормить. По словам киргиза, здесь вблизи находится пещера. Ее немедленно посетили. Пещера эта, я думаю, в научном мире еще совершенно неизвестна. По рассказам того же киргиза, она в ханские времена служила тюрьмой (мершаб) и будто бы имеет бесконечные размеры. Привыкнув к болтовне крымских татар, я всему этому не поверил. Так и следовало. <…>

5 июля. Переход через Б. Алайский хребет, высота перевала Килдык — 14 500 футов.

После неприятной ночевки под арчой и дождем сделали три поворота по Кашка-Су и, отъехав от нее в сторону, стали лезть на крутую глинисто-сланцевую осыпь хребта. Лошади в поводу не пошли, их пришлось гнать как баранов, встречные киргизы взяли на своих кутазов наш тяжелый груз и перевезли его до перевала. Подъем здесь ужасный, при невероятной крутизне он еще длинен невероятно. Кругом вырастают совсем близко величественные пики хребтов, загораживавшие даже хребет Заалайский. Но всему бывает конец. Мы — на Килдыке и щелкаем зубами. Арык-аксакал и В. А. объявили, что на предполагаемый перевал Кум-Бель ни за что не полезут. Тем более что дальше предстояло еще более неприятное — спуск по огромному леднику, крутизна Килдыка в обе стороны — в верхней его части — одинаковая, как острие ножа. С первых же шагов лошади сели «на задние лапы», как хорошие мопсы, да так и покатили вниз; пришлось рубить ступеньки. Вообще, оказалось, что в этом году до нас только один раз прогнали баранов — вот и все. Таким образом, мы «открыли перевал», как здесь говорится. Кое-как, однако, свели лошадей с кручи и пошли по снежному полю, стараясь не думатъ о трещинах. Лошади проваливались по брюхо и едва не искалечились. Миновав первое снеговое поле, очень длинное, попали затем на второе — поменьше, оканчивающееся прелестным голубым озером, из которого с грохотом вытекает река Килдык. Кругом, со всех сторон, ползут ледники. Итак, хребет перейден. <…>

В. А. Зильберминц, студент

7 июля. Проехали в этот день по Кичик-Алаю и Туруку до Ферганской долины (сорок верст). Ряд прекрасных долин и грозных ущелий, вроде Араванского и Чилийского, дорога очень опасная — отчаянные пропасти. Ночевали в Кок-Беле.

По окончании курса Санкт-Петербургского университета в 1912 году В. А. Зильберминц был оставлен для приготовления к профессорскому званию и исполнял обязанности хранителя Минералогического кабинета, а с марта 1913 года был назначен хранителем Почвенного музея. В 1914–1915 годах работал по исследованию редких элементов под руководством В. И. Вернадского и был командирован в Прибайкальскую партию радиевой экспедиции в окрестности реки Слюдянки, где открыл новое месторождение уранового минерала, впоследствии описанного В. И. Вернадским под названием менделеевита.

В. А. Зильберминц, молодой ученый

Урал, Мочалин Лог, 1929

В 1918 году был командирован в Рязанскую губернию, где открыл новое месторождение бокситов. Осенью 1919 года приглашен на строительство гидроэлектростанции на реке Свири в качестве производителя геологических работ. Летом 1921-го производил исследования окрестностей Нижнего Тагила.

Осенью 1922 года подготовил к печати «Руководство и таблицы для определения минералов», выдержавшее три издания и высоко оцененное специалистами. Переезжает в Москву.

Летом 1923 года исследовал известняки Донбасса. С ноября 1923-го зачислен штатным сотрудником Института прикладной минералогии и петрографии. Ведет педагогическую работу в качестве доцента кафедры минералогии в Высшем техническом училище. В 1925-м назначен начальником геофизической лаборатории I-го МГУ, которая в 1927 году в полном составе вошла во вновь организованный Научно-исследовательский институт минерального сырья (ВИМС). В 1930 году В. А. Зильберминц приглашен в Московский нефтяной институт им. Губкина в качестве профессора, заведующего кафедрой минералогии и петрографии, где организовал лабораторию исследования осадочных пород и распространения в них редких элементов и начинает изучение редких элементов, содержащихся в золе труб заводских печей, шлаках металлургических заводов, шахтных отвалах и т. д. В докладной записке, адресованной в Народный комиссариат тяжелой промышленности, он указывает на выдающееся значение в сталелитейной промышленности ванадия, на ввоз которого из-за границы в 1929–1930 годах было истрачено 8811 тысяч золотых рублей, в то время как «угли ряда месторождений Урала нередко являются не столько горючим ископаемым, сколько ванадиевой рудой, весьма концентрированной, удобной для переработки и содержащей еще ряд ценных примесей (никель, кобальт, германий)».

Урал, 1929

Узкое, 1929

В январе 1933 года В. А. Зильберминц вошел в состав Института геологии и минералогии (ГЕОМИН), где организовал работу по изучению распространения ванадия и других редких элементов в ископаемых углях. Летом 1933 и 1934 года участвовал в работах Таджикско-Памирской экспедиции (в Зеравшанском хребте). В районе Самарканда открыл новое месторождение уранванадиевых минералов. Все это время он аккуратно записывает свои наблюдения и шлет жене подробные письма.

В чайхане, 1933

Июнь 1933 г., Самарканд

<…> Через полтора часа добрались до стоянки — в высшей степени оригинальной — в мусульманском медресе, в Регистане. Внутренний двор состоит из ряда отдельных келий, в которых раньше жили обучавшиеся софты (будущие муллы). Сейчас здесь выбеленные, сравнительно чистые комнаты. Каждый сводик — ниша в стене и ход в отдельную келью. Мы с Самойло <Самойло Михаил Владимирович — геолог, минералог, петрограф, арестован в 1935 г., отбывал заключение в Норильлаге, где работал по специальности, вторично арестован в 1937 г. и расстрелян. — А. Х.> в одной из них, в другой — остальные, в третьей — наш склад. Ночью все это имело очень мрачный вид, днем же очень своеобразно. Надеюсь все это тебе показать в виде снимков (пластинок здесь оказалось сколько угодно). Кельи все в распоряжении базы ОПТЭ. Через две-три минуты по выходе из комнаты можно очутиться на базаре, где, как двадцать три года назад, мало что изменилось, та же азиатская сутолока, как и во времена Тимура. Медресе и мечеть сильно разрушены, кое-где реставрируются, но очень слабо. Голод здесь сильный, и цены на все невероятные. Питаемся пока довольно приблизительно. Когда получим наряды, уедем в район Кара-Тюбе. Осмотрели конский базар — мало лошадей, все почти старые и дорогие, очевидно, придется их искать в других местах.

Спал две ночи в комнате, сегодня, думаю, во дворе — все равно и в комнате и во дворе одинаково кусают москиты, других насекомых нет. Двор охраняется очень хорошо, вообще все спокойно и тихо. По вечерам рядом с Регистаном — масса туземных оркестров, вот бы послушать В. А. и Фере! <В. А. — бабушкин брат, композитор Владимир Александрович Власов, был в то время председателем Комиссии национальной музыки в Союзе композиторов, вместе с композитором В. Фере в 1930-е годы поднимал музыкальную культуру Киргизии. — А. Х.>.

Несмотря на голод, в чайханах полно народу. <…> Цены на все такие, что никакое воображение не могло себе представить. И так как у нас нет основной вещи — хлеба, — то дело складывается очень плохо. Я увеличил всем суточные до 20 р., но и это недостаточно. Одних телеграмм разослал во все концы рублей на 150, но толку мало. Головотяпство здесь на каждом шагу потрясающее. Утром мы покупаем на базаре хлеб, фрукты (жиров у нас никаких), огурцы и редко-редко мясо (возможно, ишачье или лошаковое). Поэтому приходится тратить и консервы из нашего запаса, который конечно же нужно было бы оставить для работы в горах.

<…> Жизнь удобнее всего наблюдать вечером, когда все чайханы полны народом, играют дутары и другие инструменты. Народ, и так по природе тощий, сейчас еще более, чем прежде, производит впечатление полного истощения. Нищих на каждом шагу очень много, валяются в пыли и воют с утра до вечера не умолкая. Однако общее настроение очень оживленное.

Вчера был в местной библиотеке и кое-что нашел из того, что не успел сделать в Москве. Между прочим, случайно обнаружил книгу, из которой Мстиславский <Масловский-Мстиславский Сергей Дмитриевич (1876–1943) — революционер, советский писатель. — А. Х.> украл целые страницы для своей «Крыши мира».

В среднеазиатском кишлаке, 1933

3 июля 1933 г.

<…> Завтра едем в кишлак Аман-Кутан (на юг от Самарканда, по дороге на Шахрияб, немного не доезжая перевала Тахта-Карачи), где и устроим базу. Место, говорят, хорошее — там находится та военно-санитарная станция, о которой упоминал Масальский <?>. Мы пополнили наш хозяйственный инвентарь — чайники, кастрюли, здесь их немало на рынке — все из-за голода тащат, что придется, на барахолку. На днях было у нас неприятное происшествие: днем забрались в наш склад и стащили целый мешок мануфактуры, к счастью, удалось вора остановить и отнять мешок обратно. Главную массу вещей мы берем завтра с собой. После получения муки предстоит еще закупка лошадей — это тоже дело невеселое — цены поднялись еще больше, а качество лошадей весьма невысокое, может быть, придется купить больше ишаков и одну арбу.

4 июля 1933 г.

<…> Сидим на чемоданах и ждем автомобиля. Предстоит путешествие сквозь лессовую пыль часа на три, одеваю очки!

Близ кишлака Аман-Кутан.

<…> Место здесь превосходное и очень здоровое, но добраться сюда могут только вполне выносливые путешественники: большая часть пути идет проселком, грузовой двухтонный автомобиль переполнен вещами — мы сидим наверху и иногда не видим соседей из-за клубов мелкой лессовой пыли. Один раз встретили еще песчаный смерч, высотой в шести, семиэтажный дом, он пересек нам дорогу совсем близко. Дорога, правда, ровная, без тряски. Миновали полосу садов — они издали имеют вид моря или, вернее, большого морского залива. Затем въехали в Кара-Тюбинские горы, абсолютно голые. По долинам много садов и виноградников, по склонам гор в более высокой области есть лес, преимущественно ореховый. Предварительно нам совершенно не удалось осмотреть местность и выбрать квартиру, так что ехали на авось. Однако я не ожидал, еще в Москве наметив этот район, что мы здесь, в тот же вечер, превосходно устроимся. Сначала мы заехали в местное лесничество и там узнали, что через три-четыре километра ближе к перевалу Тахта-Карача есть пчельник, при котором есть пустующие постройки какой-то лаборатории, изучавшей эфироносные растения. Отправились туда и обнаружили превосходный уголок для базы: долина полна растительности, отличные родники, речка, в которой есть места, подходящие для купания, и т. д. Невольно я вспомнил Вишневые горы и Сунгуль, вспоминал, сколько у нас с тобой уже прожито и пережито, почувствовал тебя близко-близко. Было уже поздно, и потому пришлось поставить койки прямо в саду около ульев. Ночью пчелы ведут себя тихо, но днем гуденье страшное, ульев больше ста, новейшей системы — большие. Мед здесь удастся достать, сахар прибережем для выездов на работу. Следующий день потратили на расстановку палаток на площадке на десять — пятнадцать метров выше пчельника. Палатки такие маленькие, что каждому пришлось занять отдельную (вообще многое в нашем снаряжении имеет бутафорский характер). Лабораторию и столовую устроили внизу, мимо пчел ходим редко — есть обходные пути. Но меня уже раз укусила пчела в подбородок, я сейчас же вытащил жало и через десять — пятнадцать минут забыл об укусе. Одного же из наших сотрудников укусили в нос, и он распух ужасно. Климат здесь для Туркестана просто исключительный: днем, правда, жарко, но часов с пяти с хребта тянет совсем прохладный ветер, а под утро в палатке делается иногда даже холодно, и я тогда закутываюсь в бурку — спальный мешок служит у меня вместо тюфяка.

С приготовлением еды мы устроились совершенно исключительно: пчельником заведует переселенец из Курской губернии, и его жена варит на всех нас, стирает и печет хлеб. Так что мы можем обойтись без сомнительной азиатской кухни. Но со снабжением здесь туговато пока — зелень, мясо и другое приходится доставать не без труда, базар в Кара-Тюбе, т. е. за семнадцать км отсюда. Конечно, за три дня нельзя все как следует наладить, дальше будет лучше, т. к. мы имеем право менять, и это нам поможет доставать все, что понадобится. Уже два дня мы работаем, и есть уже кое-какие успехи, но общая перспектива неясна. Встаем в 6 ч., завтракаем в 7, выходим в 8, возвращаемся в 4 ч., купаемся в речке, вернее, моемся с помощью ковша и губки — t° около 16, затем обедаем, приводим все в порядок, в 9 ч. ужинаем и в 10 ч. ложимся спать. Я ввел это расписание, и все исполняют его очень легко. Из Самарканда взяли трех узбеков, но одного уже ликвидировали за полной негодностью, здесь удастся взять русских рабочих. Район совершенно тихий и спокойный.

Я сейчас один в лагере, Самойло и Флоренский <Кирилл Павлович Флоренский (1915–1982), сын философа П. А. Флоренского, основатель сравнительной планетологии, исследователь Тунгусского метеорита, возглавлял лабораторию Сравнительной планетологии в Институте космических исследований и в ГЕОХИ с 1967 по 1982 год. — А. Х.> ушли на дикобраза, ушли давно, но выстрелов не слышно, другие ушли за хлебом, начинает уже темнеть. <…>

8 июля 1933 г.

…Был очень утомительный день, пришлось идти по большой жаре и на очень высокую, крутую гору, нашли сегодня очень мощную кварцевую жилу с какими-то минералами, сегодня их будет определять А. Н.<?>

10 июля 1933 г.

<…> Последние годы я как-то живу точно во сне: все то прекрасное, что ко мне пришло вместе с тобой, все время омрачается тяжелыми мыслями, а между тем годы идут — вот мне уже сорок седьмой год пошел — как много! А я все еще этого своего возраста как-то реально не ощущаю, все еще хочется учиться, кажется, будь иная обстановка, готов был бы опять начать сначала какую-нибудь совершенно новую работу.

Туркестан, 1933

<…> Все же экспедиция по сравнению с прежними годами организована очень хорошо. Пока работаем пешком в ближайшем районе и каждый раз что-нибудь находим, признаки благоприятные уже имеются, но самого главного еще не нашли — впрочем, осмотрели только как будто одну десятую района, не больше. Ходьба здесь по долинам легкая, все время в тени и около воды, но хребты голые и скалистые, должен тебя раз и навсегда успокоить — опасных мест здесь нет совершенно, склоны большей частью пологие, всюду обломки пород, так что идешь как по хорошей лестнице, лазать совершенно не приходится. О дальнейшем сейчас трудно сказать, но, может быть, если найдем что-нибудь интересное, то вверх по Зеравшану совсем не поедем… Через неделю большую часть ульев отсюда увезут, и тогда мы перенесем палатки в более тенистое место. Каждый день я купаюсь в реке, вернее обливаюсь, со стиркой здесь все обстоит хорошо. Воды я не пью, только чай, остальные пока пьют, вода здесь хорошая — выше по долине населения никакого нет, и много родников. Зима была снежная, и воды много, но август, видимо, будет другой — на дожди надеяться не приходится. С фруктами здесь плохо, будем пытаться доставать их в Самарканде, куда будем посылать арбу (которую еще не купили). Пролетом был Горбунов <Горбунов Николай Петрович (1892–1938) — большевик, ближайший сотрудник Ленина, Управ — ляющий делами Совнаркома РСФСР и СССР, с 1928 года возглавлял комплексную Таджико-Памирскую экспедицию, был ректором МВТУ, в 1938-м арестован и расстрелян. — А. Х.> и оставил мне записку, по которой всюду оказывают содействие — надеемся использовать здешние плодоовощные совхозы.

Над нами каждое утро пролетает аэроплан из Сталинабада в Самарканд. Летит высоко-высоко, так как ему приходится пролетать над Гиссарским хребтом. Последний виден, если подняться хоть немного на горы над нашей долиной. Странное дело — несмотря на громадную длину и массу снега, вид Кавказского хребта мне кажется гораздо интереснее. Вспоминаю я всякий раз, как мы с тобой ходили в Боржоме смотреть снеговые горы.

Под солнцем, Туркестан, 1933

<…> Весь вчерашний вечер у меня оторвали — привели продавать лошадей и спросили по 8000 за лошадь, ну что тут можно сделать? Сегодня отправились за двадцать пять км искать, но без особой надежды. Между тем сейчас уже лошади становятся безусловно нужны, так как ближайший район мы уже осмотрели, дальше же ходить пешком слишком трудно становится. Наши вернулись и все-таки купили лошадей, двух за 3650 рублей — только за деньги, мануфактура здесь в небольшой цене, и ее просто придется продавать за деньги, рисунки взяты все азиатские, и охотники найдутся. Теперь нужно еще три лошади и четыре ишака, одну арбу — тогда все будет в порядке. По первым дням работы я доволен районом, многое видно без всяких расчисток, и я склоняюсь к тому, чтобы на восток почти не ездить, во всяком случае, ездить не далеко, не дальше Фан-Дарьи. Тем более что в западной части Каратюбе (Джам) можно ждать еще более интересных пород.

Отряд в Туркестане, 1933

16 июля 1933 г.

<…> Мы и сейчас еще не имеем вполне оформленного снабжения: наряды нам дали на пункт, настолько удаленный от места работы, что нам пришлось бы затратить огромные средства на доставку. Прикрепление же нарядов на Самарканд все задерживается, и мы получаем продукты больше из любезности и благодаря уже установившимся связям. Сейчас мы снабжены вполне удовлетворительно — получил муку, ячмень, растительное масло и солонину, зелень легко достаем (лук, огурцы, морковь), фруктов здесь в горах не видим совсем, кроме ежевики и дикой вишни. В общем, все понемногу налаживается, и мы уже работаем полностью, соседние же отряды отстали много больше нас. У нас уже куплено в Китабе четыре лошади, совсем недорого, благодаря частичной оплате рисом и мануфактурой. 22 июля купим еще три и арбу, ишаков не будем заводить совсем. Завтра я с Самойло едем дней на пять в первый наш объект и теперь будем часто ездить.

Нашу лагерную стоянку пришлось передвинуть вниз к пчельнику, так как два раза ветер срывал и ломал наши палатки. Сейчас третий день мы уже внизу, здесь палатки стоят прочно, пришлось сделать новые палатки взамен игрушечных, которые нам дали из Москвы. Койки тоже пришлось чинить, скоро, вероятно, того же потребуют столы и стулья. Ветры здесь ужасные, особенно на перевалах, они несут не только пыль, даже мелкий гравий, которого здесь очень много, благодаря разрушению гранитов. Здесь пешком все исходили, нашли немало интересного, но пока не на тему. В одной жиле есть продукты меди, можно ждать и золота. Вчера видел двадцать куропаток (кекликов), прямо из-под ног вылетели!

21 июля 1933 г.

Вернулся вчера поздно вечером после четырех дней езды. Объехали мы с Михаилом Владимировичем <Самойло. — А. Х.> довольно большой район. Общее впечатление осталось довольно грустное. Прежде всего, лошади наши оказались довольно плохи, скорость их самая ничтожная, почти как у пешехода, они сильно истощены, а между тем кормить их здесь трудно, в горах почти нигде нет травы. На стоянках трудно найти благоприятные условия, чтобы сразу было все, что нужно, — вода, дрова и трава. Далее, строение района оказалось не особенно разнообразно (правда, мы еще не видели и половины его). Кое-что минералогически интересное мы нашли все же. За время нашего отсутствия Флоренский и М…ий <Мамуровский Александр Антонович (1893–1961) — минералог, петрограф, был арестован в 1938 году, после освобождения работал в ВИМСе, в Академии архитектуры, член-корресподент Академии архитектуры СССР. — А. Х.> намыли шлихи. Я устал от этой поездки не особенно, но все же решил устроить двухдневный отдых. Мы были на южном склоне, где гораздо жарче и очень мало воды (вообще, наша стоянка в Аман-Кутане совершенно исключительное место, остальная часть здешних гор — сплошной ад). Первый день было особенно тяжело, то же и в третий, ночевать старались вдали от кишлаков, но не всегда это удавалось: в одном месте, хотя стояли просто у дороги над ручьем, перебывало десять человек гостей, и всех пришлось кормить пловом и поить чаем. Почти всегда удавалось купаться, здесь нередко ручьи образуют среди гранитных глыб целые маленькие бассейны. Кое-где пробовали виноград, но он здесь пока довольно плохой. Питались в пути хорошо, хотя и нерегулярно, иногда приходилось делать большие переходы из-за отсутствия подходящего места для стоянки. Один раз двигались одиннадцать часов почти без передышки, по перевалам и гребню гор, и мы и лошади очень устали. С нами ездит рабочий Мурад из Самарканда, мы им пока очень довольны. После ночевок под открытым небом было очень приятно выспаться в палатке, где меня не развлекали звезды и луна. Меня особенно лишал сна Сатурн, который сейчас почти в том же созвездии, где я его наблюдал в 1906 г., и я стал вычислять, сколько раз обошел он вокруг Солнца — как будто идет с тех пор третий раз. Загорел я ужасно, сначала даже получил легкие ожоги, но потом они быстро прошли. Особенно сильно работает здесь солнце на вершине хребта, где почти всегда дует страшный ветер, как из печки, особенно же сильно он дует ночью.

28 июля 1933 г.

<…> Со всей юго-восточной и восточной частями нашего района покончено, и дня через два тронемся с базой в северную часть хребта, то есть много ближе к Самарканду. По-видимому, это будет либо Агалык, либо Минар-Куль. С травой и прочим наладилось, но при этом натолкнулись на ряд своеобразных местных условий, о которых когда-нибудь расскажу — описать это трудно. Два дня стояли на отличной речке, переполненной форелями, купались много, но рыбы достать не удалось — теперь думаем купить в Самарканде удочки. Затем видели много орлов, которые уселись шагах в пятидесяти на скалы и часами осматривали нашу стоянку, может быть, рассчитывали кого-нибудь из нас съесть? Остановки мы обычно выбираем на краю кишлака и у берега речки, жители теперь большей частью высоко в горах, и остается один-два человека на весь кишлак — от них мы получаем траву и дрова — достать почти ничего нельзя. Понемногу появляются яблоки и виноград, но очень плохого качества. Пока стояли на пчельнике, доставали мед, он здесь почти без запаха, между прочим, я при этом вытопил хороший кусок воску (полировать ящик для радио пригодится).

«Налево равняйсь!», 1933

2 августа 1933 г., село Агалык-паян

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Давними маршрутами

Из книги В военном воздухе суровом автора Емельяненко Василий Борисович

Давними маршрутами Жаль, что не пришлось нашему Деду отпраздновать большую победу под Севастополем, который оборонялся 250 дней и ночей, а наши войска выдворили оттуда фрицев за несколько суток. Не пришлось ему увидеть великого "драпа" из Крыма, когда враги сдавались в


Это милое, милое Узкое А. А. Хвалебнова

Из книги Бабушка, Grand-mere, Grandmother... Воспоминания внуков и внучек о бабушках, знаменитых и не очень, с винтажными фотографиями XIX-XX веков автора Лаврентьева Елена Владимировна

Это милое, милое Узкое А. А. Хвалебнова © А. А. Хвалебнова, 2008Меня привезли туда трех месяцев от роду, и первые 12 лет моей жизни каждое лето я проводила на даче, которую мы снимали рядом с усадьбой, где бабушка отдыхала в санатории. И уже позже, когда дачи не было, навещать


Александр Шмаков МАРШРУТАМИ ПЯТИЛЕТКИ

Из книги Каменный пояс, 1974 автора Рябинин Борис

Александр Шмаков МАРШРУТАМИ ПЯТИЛЕТКИ Не так давно, писатели Советского Союза побывали в гостях у металлургов Челябинска, Аши, Златоуста и легендарной Магнитки.Возрождена добрая традиция, заложенная еще в начале тридцатых годов. Тогда многие видные советские писатели и